Читать онлайн «Черная сотня. Происхождение русского фашизма». Страница 77

Советский режим в некотором отношении (главным образом это касается культуры) был менее репрессивным по отношению к нерусским народам, чем царский, но советский эксперимент по слиянию народов не удался, ибо он был навязан сверху. Недовольство Москвой росло постоянно, и, как только исчез политический контроль, ничто не могло удержать нации и народы от отделения — любой ценой. В Советском Союзе (а еще раньше в царской России) принадлежность к многонациональному государству давала определенные преимущества — как членство в престижном клубе. Но когда репутация клуба резко падает, этот мотив исчезает. Если бы Россия попробовала смириться с украинским национализмом, отделения, вероятно, не произошло бы. Но всерьез никто не пытался создать подлинную федерацию, основанную на самоуправлении, и, когда большинство украинцев проголосовало за полную независимость, новое руководство России ничего не смогло поделать: Союз распался. В более отдаленном будущем, когда надежды, связанные с суверенитетом, развеются, могут возникнуть более тесные отношения между Россией и Украиной. Но до той поры русские патриоты, лишенные Киева — колыбели русской культуры и государственности, — будут ощущать лишь бессилие и безысходность. Единственная альтернатива, с точки зрения русских «патриотов», — вторжение на Украину, что вряд ли можно считать здравой идеей. Некоторые республиканцы в Америке до сих пор считают, что Рузвельт и Трумэн «потеряли Китай» в 1938–1948 годах. Русские националисты сегодня обвиняют в потере Украины Горбачева и Ельцина, а не тех, кто правил предыдущие двести лет.

Распад Советского Союза — главное событие, формирующее русский национализм и определяющее русскую политику в обозримом будущем. Его можно сравнить с влиянием Версальского договора (1919) на послевоенную Германию или потери Северной Африки на политику Франции в 50–60-е годы. Версаль — и связанное с ним чувство национального унижения — был одним из главных факторов возвышения национал-социализма, а отступление из Северной Африки едва не ввергло Францию в пучину гражданской войны. Сейчас очевидно, что утраты Германии и Франции отнюдь не были смертельными. Германия потеряла маловажные колонии и некоторые провинции — Эльзас-Лотарингию, Познань и часть Верхней Силезии, чье население неохотно признавало себя немцами. Потеря Магриба вызвала исход оттуда нескольких сотен тысяч французов. С другой стороны, в новой России проживает не больше половины населения прежнего Советского Союза, а многие миллионы этнических русских живут ныне за пределами России; они стали национальными меньшинствами, отданными на милость новых, не слишком терпимых правителей. Через десять лет после утраты Северной Африки Франция жила лучше и в большем мире с собой, чем когда-либо раньше. Через семьдесят пять лет после Версаля и спустя почти полвека после еще одной проигранной войны Германия сейчас сильнейшее европейское государство.

Шок, пережитый Россией, был более жестоким. Верно — империя распалась не в результате военного поражения. Верно — некоторые русские националисты долгое время доказывали, что стране будет лучше без среднеазиатских республик, а может быть, и без Кавказа. Нерусские республики, утверждали они, эксплуатируют и в какой-то мере подрывают Россию. Иные глашатаи национализма, вроде Валентина Распутина, задолго до августа 1991 года предлагали, чтобы Россия взяла инициативу в свои руки и вышла из Союза. Но имперские амбиции и ощущение исторической миссии были еще весьма сильны — во всяком случае, никто не ожидал, что славянские республики также решат отделиться. Всю глубину травмы Россия постигла не сразу. Как и в Германии после 1918 года, здесь нашлось немало людей, готовых воспринять любые теории в духе «нож в спину»: несчастье вызвали не кто иные, как заклятые враги России в стране и за рубежом. Росло недовольство неблагодарными прибалтийскими республиками, Украиной, Молдовой и Кавказом, который в конечном счете немало выиграл от помощи России и от ее зашиты. Нарастал гнев, вызванный отношением к русским вне России; раздавались требования вернуть России Крым и крупные русские анклавы на Украине, в Казахстане и других местах. Разве не долг русского правительства — защищать русские интересы за пределами бывшей РСФСР, разве любая уважающая себя страна на протяжении всей истории не была готова охранять жизни и интересы своих граждан, попавших в трудное положение? Подобные настроения усиливались, и для русских демократов было бы самоубийством оставить правым монополию на патриотизм и защиту национальных интересов. Как в Германии после Версаля, это было бы равносильно сдаче страны экстремистам. Притязания демократов на свою роль в восстановлении мощи России и защите ее интересов были не только оправданны, но и жизненно необходимы. Существовала серьезная опасность, что отделившиеся республики, опьяненные национализмом, проявят упорство и не пожелают уступить законным интересам России. Это, в свою очередь, усилило бы недовольство и враждебность русских, и в результате могли возникнуть совсем уж трудноразрешимые конфликты. Призывов к разуму в таких случая не слышат, и поведением начинают управлять худшие инстинкты — именно этот урок можно извлечь из всего, что случилось в Германии после Версаля. Зато Франция дает нам другой урок: когда страна оказалась в трудном положении, понадобилось правое патриотическое руководство, которое заставило страну смириться с потерей Северной Африки, приспособиться к новому положению и отступить от края бездны. Приложимы ли эти уроки к России? Каждая историческая ситуация неповторима, но приведенные примеры из недавней истории ближе всего подходят к ситуации в России.

Иногда говорят, что по истории и географическому положению Россия обречена быть великой державой. Но что, если силы сцепления слабее, чем принято думать? Что, если за распадом Советского Союза последует распад России и возникнет несколько независимых или полунезависимых единиц вроде Татарстана, Сибири, Якутии и прочих? Такая возможность обсуждалась еще до того, как Советский Союз перестал существовать, а теперь ее и подавно нельзя исключить[465]. Доводы приводятся приблизительно следующие. Легко представить себе Россию либо как великую державу, либо как множество небольших государственных формирований. Любое промежуточное состояние нестабильно и вряд ли просуществует долго. Несомненно, есть силы, сопротивляющиеся дальнейшему распаду, но насколько они мощны? С одной стороны, это русские националисты и старые коммунисты, с другой — Запад. Запад желает «нового мирового порядка», в котором будут господствовать мир и покой, чтобы каждый мог спокойно возделывать свой сад. Объединенная Россия (при условии, что она не будет слишком сильной) лучше послужит интересам Запада, нежели хаос, который создаст новые политические и экономические проблемы (не исключен поток беженцев) и вообще может привести к образованию огромной опасной зоны, простирающейся от Санкт-Петербурга до Владивостока.

Следующий аргумент: рано или поздно империи возникают вновь, в уменьшенном виде, подобно тому как древняя Римская империя перевоплотилась в современную Италию. Приспособление к новому положению может быть болезненным (Великобритания и Франция не без труда нашли свое новое место в мире), но все обычно приходит в норму, старые имперские мечты забываются, ощущение судьбоносности исчезает, и начинает течь новая повседневная жизнь. Возможна ли такая нормализация? Никто не знает доподлинно, какова мощь националистических сил и долго ли они просуществуют[466]. Тем не менее можно полагать, что, если и начнется смута, она не будет долгой и в итоге приведет к некоему новому порядку. Сравнение с Францией после потери Магриба не очень правомерно, ведь Россия лишилась территорий несравненно более обширных, да и русских, оставшихся вне России, несравненно больше. Если бы Франция в 60-е годы распалась на десяток провинций, у нас был бы исторический прецедент. Но Франция не распалась. Хотя и малое может быть в чем-то прекрасным, однако на территории бывшей Российской Федерации люди не обязательно будут сосуществовать более мирно или более благополучно, если вместо одного государственного организма их возникнет десять или сто. Напротив, центробежные тенденции на территории России скорее усилят русский национализм, нежели ослабят его.

Они могут дать новый импульс к объединению (вынужденно навязанному свыше), — импульс, которого еще недавно не было вовсе.

Нет гарантии, что политическая ситуация в России нормализуется в результате успехов экономической реформы. Быстрое улучшение экономического положения маловероятно, да и не хлебом единым жив человек. Ему нужна духовная вера, нужны мифы и символы, и в некоторых странах, таких, как Россия, они нужны особенно. Человеческое существование — не финансовый баланс, не сводная таблица прибылей, убытков, капиталовложений и сметных затрат. Посткоммунистическая Россия в этом смысле подобна пустыне. И коммунизм, и национализм утратили ориентиры, поэтому они, не исключено, сочтут возможным объединиться на какой-то общей основе. Похоже, что и у церкви нет ни евангелий, ни апостолов, способных заряжать людей энергией, энтузиазмом и готовностью к жертвам, — а это понадобится в ближайшие годы. Подобный вакуум открывает дорогу всякого рода безумствам. После второй мировой войны Германия и Япония сумели построить процветающие и цивилизованные общества без какой-либо особой немецкой или же японской идеи или веры. Но они были разгромлены в войне, и потому им легче было начать с чистой страницы и отбросить отжившие убеждения. Если бы немцы, итальянцы или японцы отказались смириться с судьбой, это было бы самоубийством; они должны были смириться, чтобы выжить. Однако русские не потерпели военного поражения, напротив, поколение за поколением воспитывались в убеждении, что их страна непобедима ни в военном, ни в любом другом отношении. В таких обстоятельствах начать с самого начала психологически намного труднее.