Читать онлайн «Черная сотня. Происхождение русского фашизма». Страница 72

Самые провокационные заявления Жириновский делал насчет границ России и судьбы нерусских народов. Россия должна вернуться к границам сентября 1917 года; Литва, Латвия и Эстония — стать административными районами под управлением полковника Алксниса. В интервью литовской газете Жириновский заявил, что он захоронил бы ядерные отходы на границах России с балтийскими республиками, чтобы жители этих республик вымерли от лучевой болезни и голода. Ядерные испытания должны быть перенесены из Семипалатинской области в балтийские республики. В интервью финской газете Жириновский как бы иронически обсуждал возможность нового включения Финляндии в состав Российской империи[427]. Когда он придет к власти, он намерен пересажать забастовщиков, а спекулянтов — изгнать из страны.

В другой же раз он заявил, что его партия выступает за строгое соблюдение законов и не намерена идти к власти по трупам. Он нападал на постоянно критиковавших его еврейских журналистов, но при этом заявил арабскому журналисту, что проблема палестинцев должна быть решена в Иордании (которую он назвал «искусственным государством»); следует напомнить, что такое решение предлагал генерал Ариэль Шарон[428]. Он приветствовал «Слово к народу» (июль 1991 года), в котором правые требовали военной диктатуры для спасения нации. После августовского путча Жириновский объявил, что заговорщики потерпели поражение потому, что его с ними не было.

Перед президентскими выборами Жириновский предрекал, что победит Ельцина, хотя и с небольшим преимуществом. После того как результаты выборов были обнародованы, он заявил, что время работает на него и на следующих выборах победит он. Все это время он сохранял тесные связи с коммунистической партией, хотя и атаковал ее идеологию. Издания его партии печатались в типографиях компартии. Предвыборную кампанию Жириновского финансировал предприниматель Андрей Завидия, бывший ранее важным лицом в советском руководстве, — он же баллотировался на пост вице-президента при Жириновском. В сентябре 1991 года Завидия купил газету «Советская Россия» — главный рупор правой[429]. Откуда взялись миллионы Завидия? После путча в архивах ЦК КПСС нашли документ, согласно которому Завидия был выдан заем в размере трех миллионов рублей[430]. ЦК обычно не занимался банковскими операциями, но, когда речь заходила о политических интересах, об этом правиле забывали.

Отношение правой и крайней правой к Жириновскому было двойственным. Крайняя правая пыталась игнорировать его или нападала на него как на полуеврея[431]. Более умеренная, респектабельная правая старалась держаться от него подальше. «День», «Литературная Россия» и «Политика» время от времени публиковали интервью с ним, однако на съезды и демонстрации его чаще всего не приглашали — главным образом потому, что устроители боялись его необузданной демагогии, которая могла переключить внимание на него самого. В то же время они не могли совсем его игнорировать, ибо он лучше всех правых умел возбудить толпу. Главная слабость партии Жириновского в том, что все там держится, по-видимому, лишь на личности лидера.

Какова социальная база феномена Жириновского? Во многих отношениях его партия по составу ничем не отличается от других группировок русской правой. Там не слишком много интеллигентов или «классово сознательных» рабочих; большинство — из низшего звена партийной и государственной администрации и органов правопорядка, люди, у которых было, может быть, скромное, но все же положение при прежнем режиме и которые либо лишились его, либо боялись лишиться.

Партия Жириновского возникла скорее как радикально-центристская, нежели правая группировка. К национализму она повернулась лишь в 1991 году, ранее среди приоритетов партии одно из первых мест занимало требование отмены всех видов дискриминации по национальному признаку. Когда кто-то назвал партию буржуазной, Жириновский ответил, что ему хотелось бы этого, но в советских условиях такого быть не может. С ухудшением экономического положения в 1992 году у многих россиян существенно сократились доходы и снизился уровень жизни, появился страх перед безработицей. Военная опасность уменьшилась, поэтому вооруженные силы сокращались, многие военные производства снизили выпуск продукции или были приостановлены, часть внутренних войск стала излишней. Эти меры коснулись (с учетом членов семей) десяти миллионов человек. Тут-то и всплыли старые марксистские понятия люмпена и люмпенизации. Во всех слоях населения появились отверженные, которые утратили свое место в обществе. По данным опроса, общественного мнения, проведенного в начале 1992 года, примерно 60–80 процентов москвичей были недовольны своей судьбой, примерно 73 процента страдали от острого стресса и 53 процента — от того, что они называли «неопределенностью»[432]. Можно, конечно, сразу сказать, что в любом обществе и в любые времена значительная часть людей страдает от этих бед современной жизни (и недовольна условиями существования). Но столь же несомненно, что в период брожения число страдающих в России увеличилось. Экономическое, политическое и социальное недовольство улучшило шансы радикальных партий. А поскольку левое крыло было дискредитировано, крен вправо казался почти предопределенным.

Однако было бы ошибкой недооценивать психологический фактор. Участниками антидемократических митингов были не только те, кто сильно пострадал от реформ. Среди недовольных очень высок процент так называемых «серых пантер» — агрессивных пожилых мужчин и фанатичных старух, вынужденных жить на жалкую пенсию по старости и еле-еле сводить концы с концами. Весьма важен психологический портрет этих пожилых людей и стариков; они — порождение позднесталинской или послесталинской эпохи. Они не такие уж приверженцы ленинских идей, просто они предпочитают определенность прежних времен неопределенности эпохи Горбачева и Ельцина. Для многих из них свобода слова и многопартийная система значат весьма мало. При Сталине, Хрущеве и Брежневе Россия была сверхдержавой, которую уважал или, по крайней мере, боялся весь мир. Нарушения закона или порядка, национальные конфликты были немыслимы. Неудивительно, что движения, отстаивающие «твердую власть», пользуются массовой поддержкой. Весьма возможно, что идея «сильной руки» была бы привлекательней, чем национализм per se, однако эти идеи нередко сопутствуют друг другу. Опросы общественного мнения, проведенные в различных районах России, показывают, что в 1991–1992 годах произошел поразительный рост числа «государственников» — сторонников сильной центральной власти[433]. С другой стороны, те же опросы показывают удивительно безразличное отношение людей к понятию национальной гордости[434]. Было бы, однако, ошибкой делать поспешные выводы на основе таких опросов: они могли быть нерепрезентативными. По утверждению некоторых русских авторов, национальная солидарность в России, возможно, так же сильна, как и в других странах[435].

Русская правая пережила путч без особых потерь. Правда, те, кто подписал «Слово к народу», опубликованное месяцем ранее, оказались под огнем либеральной печати; Жириновского толкали на улицах Москвы и плевали на него; некоторые правые газеты неделю-две не выходили. Но к началу сентября дела у русской правой шли, как прежде. Никого не арестовали, никого даже не вызвали в следственные органы. Распутин и Бондарев объявили, что «Слово» просто выражало боль за Россию, переживающую беспримерную трагедию, и никто из подписавших его не участвовал в путче. Проханов дал понять, что он вновь охотно подписал бы манифест[436].

После второй мировой войны выдающиеся интеллектуалы, сотрудничавшие с нацистами, от Шарля Морраса до Кнута Гамсуна, были арестованы, некоторых даже казнили. Как можно объяснить полное отсутствие возмездия в такой стране, как Россия, где в недавнем прошлом репрессии в подобных случаях были незыблемым правилом? Отчасти причина в том, что путч подавили очень быстро и у правых просто не хватило времени выразить ему поддержку. А может, сыграло свою роль великодушие победителей? Не исключено, что Ельцин и его команда хотели показать: времена репрессии и насилия прошли. Возможно, они не принимали своих противников из среды творческой интеллигенции всерьез. Только время покажет, пошла ли на пользу подлинным интересам русской демократии такая терпимость к тем интеллигентам, кто делал черновую работу для путча. Нет сомнений, что в августе 1991 года националисты пережили тревожные дни, ожидая удара; однако все обошлось. Некоторое время они вели себя тихо, но как только им показалось, что непосредственная опасность миновала, некоторые из них организовали комиссии для сбора свидетельств о том, что Горбачева надо отдать под суд за государственную измену. Отношение правых к Ельцину было менее однозначным. Инстинктивно чувствуя, что он не из их среды, некоторые националисты осенью 1991 года прикидывали, не оказать ли Ельцину «критическую поддержку». Может быть, именно ему, а не другим политическим деятелям, доверить проведение «русской патриотической политики»? Впрочем, расположение к Ельцину не было ни глубоким, ни продолжительным, и вскоре симпатии правых были отданы его заместителю, полковнику Руцкому, открыто враждовавшему со своим шефом. Распад Советского Союза, последовавший за путчем, стал тяжелейшим ударом для русской правой и, в сущности, для всех русских патриотов; это было время отчаяния и скорби. Но в то же время глашатаи правых заявляли, что за весь послереволюционный период для «патриотов» не было столь благоприятного времени, как после провала путча[437].