Читать онлайн «Черная сотня. Происхождение русского фашизма». Страница 64

После смещения Хрущева гонений стало меньше, но руководители русской церкви даже не попытались воспользоваться послаблениями, как это сделали, например, грузинская и армянская церкви.

Патриарх Алексий умер в 1970 году в возрасте 92 лет, в это время церковными делами, по-видимому, целиком заправлял его слуга Даниил Останов. Новым патриархом был избран Пимен (Извеков). Он побывал в заключении, прошел военную службу — был майором Красной Армии; поговаривали, что у него есть семья (незаконная). Он казался наиболее приемлемым из всех кандидатов, однако даже его сторонники и доброжелатели считали, что он страдает чрезмерным страхом перед властями[362]. Иначе трудно объяснить восхваления в адрес «любимого миротворца» Брежнева, особенно после вторжения в Афганистан. (Следует отметить, что некоторыс епископы временами занимали более независимую позицию без всякого вреда для себя.) После смерти Пимена наступило междуцарствие, но в том же 1990 году патриархом был избран Алексий II.

Коммунистическое руководство, несомненно, хотело, чтобы православная церковь исчезла, — впрочем, оно полагало, что рано или поздно будут ликвидированы все религиозные сообщества. Однако спешить было некуда: с точки зрения сохранения партийной власти над обществом церковь не представляла никакой опасности. Количество церквей и священников постоянно сокращалось, среди прихожан стариков было больше, чем молодых, женщин — больше, чем мужчин, и вообще костяк общества был представлен слабее, чем маргиналы. Если бы правительство приняло более жесткие меры, это могло бы загнать церковь в подполье и затруднить контроль над ней. Церковь использовалась также (хотя и в ограниченных масштабах) в качестве инструмента советской внешней политики: она была необходима как витрина, демонстрирующая, что Советский Союз — демократическое государство, где свобода совести, в соответствии с Конституцией (статья 52 Конституции 1977 года), осуществляется на практике.

В контексте настоящей книги нам важна не столько судьба православной церкви при коммунистической власти, сколько ее роль как объединяющей национальной силы и ее отношения с патриотическим движением. До перестройки русские националисты в общем и целом не слишком интересовались религией. Правда, верующие были и среди правых диссидентов, и среди официальных политиков. Даже неверующие националисты не принижали и не отрицали роли православной церкви в истории. Но если они, к примеру, протестовали против разрушения церкви, то заботились больше об историческом памятнике, чем о доме Божьем. Большинство националистов из авторов «Нашего современника» склонялись скорее к национал-большевизму, нежели к духовному идеалу православия. Возможно, они полагали, что избыток патриотизма в глазах властей простительнее, чем религиозно-националистический уклон. За немногими исключениями (Солженицын, Шафаревич, Солоухин, Осипов), националистический лагерь вновь увидел в церкви союзника лишь после 1987 года.

С другой стороны, власти строго ограничивали деятельность церкви, сводя ее к минимуму функций. Церкви не только нельзя было заниматься миссионерством, проповедовать слово Божье, заботиться о нуждающихся — ей не дозволялось иметь политическую позицию, даже если она полностью или частично совпадала с политикой коммунистов. Несомненно, православные священники в какой-то степени симпатизировали националистам и консерваторам и, возможно, тайно надеялись на национальное возрождение, которое в один прекрасный день даст им больше свобод. Но проявлять инициативу им категорически запрещалось.

Таково было в общих чертах положение церкви в канун эпохи реформ, открывшей перед церковью совершенно новые перспективы, но и поставившей ее перед лицом непредвиденных опасностей.

Как и все прочие религии, русское православие переживало расколы, и неудивительно, что в эпоху гласности они начались тоже. В 1989 году заявила о своей автономии украинская православная церковь, а годом позже в Суздале была основана первая община, объявившая о своей принадлежности к Русской православной церкви за границей. В дальнейшем такие же общины возникли и в других городах европейской и азиатской России, а организация, объединившая их, получила название Свободной православной церкви. Эти события вызвали серьезную озабоченность у руководства Русской православной церкви (РПЦ) и видных религиозных мирян. Патриарх Алексий II заявил в интервью, что раскол — самая серьезная проблема, стоящая перед церковью[363].

Несколько известных авторов, включая Белова, Распутина и Шафаревича, опубликовали манифест, в котором говорилось, что, хотя у них нет намерений вмешиваться в церковные дела, они не могут хранить молчание по поводу трагических и, возможно, необратимых событий. Различия между церквами вполне преодолимы: у них одна и та же литургия, один и тот же обряд причащения, всех ожидает неизбежный Судный день. Однако, если церковь за границей будет упорно противостоять Московской патриархии и запрещать московским прихожанам получать причастие, конфликт может привести к взаимным обвинениям и отлучениям[364].

Архимандрит Лебедев, представитель Свободной православной церкви, ответил, что единства нельзя добиться силой, ценой отказа от истины. Критики не чувствуют Божественной правды: им не следует протестовать против Свободной церкви — они должны требовать, чтобы весь московский епископат ушел в отставку[365].

Несмотря на призывы к примирению, раскол продолжался и даже углублялся. Соперники захватывали друг у друга церковные здания и имущество, срывали церковные службы, иногда споры доходили до физической расправы и судебных разбирательств[366]. Священника Глеба Якунина обозвали проклятым «жидомасоном» (еженедельник «День» даже провозгласил его «тайным хасидом») и предложили ему (как агенту ЦРУ) перенести свою деятельность в Израиль. Других православных священников обвиняли в работе на КГБ. Первое известное столкновение произошло в Кашире, районном центре неподалеку от Москвы. Здесь районные власти, после вмешательства митрополита Ювеналия, видного деятеля Русской православной церкви, отказали раскольникам в их требованиях. В Суздале Свободная православная церковь действовала более успешно и удержала свой храм, несмотря на отделение от Московской патриархии[367]. К концу 1991 года возникло около 40 общин Свободной православной церкви — от Санкт-Петербурга на западе до Барнаула на востоке. Несколько священников-раскольников были даже избраны в Верховный Совет.

Что же было причиной раздоров между двумя церквами? Некоторые разногласия были не слишком важными. В 1981 году Русская православная церковь за границей причислила Николая II и его семью к лику святых. Разумеется, при коммунистическом режиме в России такое было невозможно. Зато десятью годами позже Русская православная церковь была уже полностью готова последовать этому примеру, хотя с канонической точки зрения такой шаг представлялся весьма сомнительным: царь не погиб как мученик за веру и не совершал чудес. Так или иначе, на соборе в апреле 1992 года Русская православная церковь постановила начать процесс канонизации царя и его семьи.

Некоторые обвинения Свободной церкви против РПЦ были демагогическими и несправедливыми. Так, последняя обвинялась в сотрудничестве со Всемирным советом церквей с целью «объединить все ереси и религии», а стало быть, — в отступничестве от своих главных принципов[368].

«Экуменизм» — одна из серьезнейших ересей в глазах православных фундаменталистов, а недостаточный антикатолицизм и антипротестантизм всегда считались тяжкими грехами.

Другие обвинения против Московской патриархии были более обоснованными. Например, «сергианство» — политика сотрудничества с коммунистическими властями, начатая в 1927 году митрополитом Сергием. Русская православная церковь утверждала, что Сергий, находясь под угрозой насилия, поступал по завету: отдавать кесарево кесарю, а Божие Богу (Мат. 22, 21, Map. 12, 17). Они указывали также, что из 150 епископов, бывших тогда в России, лишь 35 не согласились с митрополитом Сергием, который был тогда заместителем патриарха и с 1925 года фактически управлял РПЦ.

Далее они напоминали, что и другие православные церкви вели себя точно так же — например, при нацистах. Но это было самое уязвимое место в аргументации Русской православной церкви, ибо при тоталитарных режимах воздаяние «кесарю кесаревого» заходит несравненно дальше, чем при любых других.

Свободная православная церковь пользовалась определенными симпатиями верующих в ее борьбе с Русской православной церковью, которая отказывалась удалить из своих рядов даже явных коллаборационистов; однако позиции СПЦ подрывало поведение одного из ее руководителей — архиепископа Лазаря. До провозглашения самого себя главой «истинной русской церкви» — Катакомбной — и архиепископом Московским и Каширским, Лазарь был священником Константином Васильевым. В начале 1992 года Лазарь нанес «официальный визит» в редакцию еженедельника «День», в ходе которого не раз поминались «Протоколы сионских мудрецов», масоны и сионисты. Лазарь заявил, что, хотя он вышел из семьи неверующих интеллигентов и закончил университет, он не алкоголик, в отличие от большинства священников Московского патриархата — горьких пьяниц[369]. Они еще и коррумпированы, как вся русская интеллигенция и все общество в целом.