Читать онлайн «Черная сотня. Происхождение русского фашизма». Страница 46

Большой шум поднялся в правых журналах по поводу инструкций, выданных Лениным вскоре после революции, — в них шла речь об ограничении влияния православной церкви. Эти документы прежде были закрыты, и их публикация серьезно подпортила традиционный образ Ленина как терпимого человека и великого гуманиста.

И наконец, обнаруживается, что Бланк, дед Ленина по матери, был крещеный еврей[219]. Тоже не Бог весть какая новость, об этом знала писательница Мариэтта Шагинян и многие западные биографы Ленина. Два ленинградских историка в 1964–1965 годах обнаружили тому документальное свидетельство, но оно было закрыто для публикации, да и большим событием в те времена это стать не могло[220]. Даже по нюрнбергским законам нацистской Германии евреи на четверть в большинстве случаев считались полноценными арийцами. Однако для многих русских правых открытие было подтверждением их всегдашних подозрений: настоящий русский не мог бы вести себя, как Ленин.

Несмотря на все эти открытия, русская правая не цеплялась за антиленинскую тематику в своей пропаганде. Она не выступала за закрытие мавзолея на Красной площади и относилась к Ленину вовсе не так скверно, как к Троцкому, Зиновьеву, Свердлову и другим евреям-руководителям, хотя Ленин был бесспорным вождем большевиков. Отношение к Сталину было скорее положительным, чем отрицательным. Самое худшее, что крайние правые могли о нем сказать, — это то, что он полуеврей[221], но, поскольку они приписывали то же самое Гитлеру, Черчиллю, Рузвельту и множеству других и поскольку правые также признавали, что Сталин был антисемитом, обвинение не слишком его порочило.

По понятным причинам общее отношение русских националистов к Сталину не могло быть чрезмерно восторженным, и они предпочитали обходить эту тему. Сталина нельзя было сделать героем русского национального возрождения вроде Сергия Радонежского, Кутузова, Столыпина или Николая II. Однако его портрет украшал обложки националистических изданий[222], и не одни только национал-большевики бросались защищать его от нападок либералов. Доводы правых в защиту Сталина вкратце таковы. Если Ленин ослабил Россию, сверг царизм, подорвал или уничтожил все опоры прежнего российского устройства, то Сталин был в душе русским националистом, он вновь сделал Россию великой державой и даже сверхдержавой. Он восстановил многие, хотя и не все, старые традиции. Он совершил тяжелые ошибки в социальной политике и уничтожил множество русских патриотов. Но он выиграл войну против Гитлера, перебил старую гвардию революции и безжалостно преследовал «космополитов». С нынешней точки зрения его послужной список неоднозначен, но тот факт, что Россия была очень сильна, имела высокий международный престиж и ко времени смерти Сталина внушала страх всему миру, — все это позволяет правым выдвигать множество обстоятельств, смягчающих вину Сталина.

Ничто так не бесило новую правую, как безоглядная антисталинская кампания либералов и их особенное внимание к чисткам 1936–1938 годов. В ходе коллективизации (1928–1931) — утверждают они — русских погибло значительно больше. Отсюда яростные нападки на Анатолия Рыбакова — пионера антисталинской литературы («Дети Арбата»), а также на Трифонова и Евтушенко, которые в молодости писали сталинистские романы и стихи. Это казалось правым вершиной двуличия и ханжества: либералы, говорили они, не имеют никакого морального права осуждать Сталина и сталинизм.

Автору этих строк уже довелось писать об оценке Сталина и сталинизма русской правой после 1987 года[223].

Здесь лишь следует добавить, что вся национал-большевистская правая, от фанатичной коммунистки Нины Андреевой до «Молодой гвардии», горой встали на защиту его доброго имени.

Бывшие крупные чиновники сталинского аппарата, такие, как Бенедиктов, Малахов и даже Молотов, опубликовали статьи, из которых следовало, что Сталин был хотя и жесток, но справедлив, что он давал молодежи проявить себя, что в его время существовали и идеалы и энтузиазм, а моральный уровень людей был несравненно выше[224]. Если он и вынужден был предпринимать жестокие меры против своих врагов, то главным образом потому, что враги эти угрожали России и советскому режиму. Враги народа организовали много заговоров, и любое послабление со стороны Сталина могло привести к катастрофе[225]. Так что некоторые жертвы (не слишком большие) были неизбежны, но и это в основном — из-за дурных советов, которые Сталин получал от таких злокозненных советчиков, как Каганович[226]. Однако в конечном итоге подобные попытки спасти честь Сталина не обеляют его, ибо как высший руководитель он нес ответственность и за то, что подобрал себе столь плохих советников[227]. Довольно о национал-большевиках. Главное направление национализма в России несколько иное. Оно скорее не просталинское, а «анти-антисталинское», ведь вождь, столь проклинаемый либералами, не мог быть особенно плох. Как отмечал Вадим Кожинов, в сталинизме было немало ошибочного, в том числе и культ личности. Однако его ни в коей мере нельзя считать чисто русским феноменом, культ Сталина приобрел всемирный размах — он распространился «от Мадрида до Шанхая», охватил массы и стал мощной политической силой. Более того, и большевизм не был русским явлением: решающую роль в руководстве партии играли инородцы. Эти чужаки не испытывали никакой любви к России; ненавидя и презирая ее, они просто хотели использовать русский народ как пушечное мясо для мировой революции. Русским патриотам нечего скорбеть из-за того, что при Сталине погибло изрядное количество этих чуждых элементов; подлинная трагедия состоит в том, что все величайшие исторические эпохи (эпоха Возрождения, например) — это времена, когда убивают множество людей. Таким образом, достижения при Сталине были результатом героических усилий русского народа, тогда как преступления сталинизма совершались в основном инородцами[228].

Правая отнюдь не восторгалась Хрущевым, Брежневым и их приближенными, которые были верными партийцами и не проявляли никакого интереса к русским национальным традициям. Но эти вожди, по крайней мере, не растрачивали наследия, накопленного их предшественниками в течение столетий: Россия оставалась сверхдержавой вплоть до эпохи перестройки и гласности. В ретроспективе Хрущев и Брежнев выглядят куда лучше, чем Горбачев и Шеварднадзе, не говоря уже об этом отвратительном Яковлеве. Поначалу отношение правых к перестройке и гласности было осторожным и не слишком негативным, хотя в успехе перестройки они сомневались. Даже крайние правые выступили с заявлениями, что они и есть единственные и подлинные борцы за настоящие реформы, что только они могут помочь Горбачеву и прежде всего Лигачеву спасти реформы от махинаций мафии, левых экстремистов и русофобов. Правые явно предпочитали Горбачеву Лигачева. Понятно, что последний был более консервативным и осторожным человеком, он не спешил демонтировать освященные временем структуры, институты и доктрины внутри страны и не слишком жаждал установить более тесные отношения с Западом. Однако, несмотря на свое сибирское прошлое, Лигачев не стал подлинным героем правой. Судя по его послужному списку и образу мышления, он был типичным верноподданным партийным активистом. Если он и критиковал Горбачева, то не за недостаток патриотизма, а за отклонения от марксизма-ленинизма. Лигачев разделял некоторые пристрастия правой — их объединяло, например, стремление к порядку и дисциплине, неприязнь к модернизму в искусстве. Но он не мог, вероятно, примириться с безудержной антимарксистской пропагандой правых и их горячей поддержкой церкви и даже монархии.

Отношение правой к Горбачеву в 1989–1990 годах становится все более враждебным; это достигает крайних пределов — вплоть до почти открытых призывов к введению нового режима — военного или, по крайней мере, авторитарного[229]. Один из таких призывов подписали ведущие деятели партийно-государственного аппарата и КГБ, а также представители правой интеллигенции, включая Распутина и Проханова. В манифесте объявлялось (а в комментариях к нему разъяснялось с максимальной четкостью), что политика Горбачева ведет к полному уничтожению русской государственности, что переход к рынку чреват катастрофой, что подрыв устоев советского общества (то есть армии и КГБ) средствами информации равносилен самоубийству, что «политика правительства страшнее Чернобыля» — это «инъекция духовного СПИДа в тело русского общества»[230]. Если главные силы правой атаковали Горбачева по принципиальным и политическим вопросам, то крайние позволяли себе личные нападки: например, сообщалось, что обнаружена старая турчанка, заявляющая, будто Горбачев — ее сын. И уж во всяком случае, всем было совершенно очевидно, что жена Горбачева не чисто русская по происхождению. У правых с самого начала возникли проблемы с гласностью. Они не могли атаковать ее в лоб — ведь гласность была девизом некоторых видных славянофилов. Кроме того, именно благодаря гласности правые наконец-то смогли изложить свои истинные взгляды — после долгих лет намеков и недомолвок. Однако гласность означала также, что свободу слова получат не только они, но и их заклятые враги — те, кто выступает за либеральную и демократическую Россию, которая в какой-то мере будет строиться по западным образцам. Это была победа плюралистов — «образованщины», как назвал их Солженицын. Нерусскому человеку (а может быть, и многим русским) трудно понять ту глубокую подозрительность, которую испытывает русская правая к собственной, русской интеллигенции[231]. По ее мнению, интеллигенция — типичное русское явление, ее можно найти только в России (что верно лишь отчасти). Интеллигенция, по мнению правых, почти целиком антипатриотична, за исключением ее величайших представителей: Пушкина, Достоевского, Толстого и некоторых других, — которые были русскими гениями, а не сомнительными интеллигентами.