Читать онлайн «Марксизм: не рекомендовано для обучения». Страница 107

Немарксисты говорили в основном на тему причудливой совместимости политических доктрин в конце ХХ и начале нынешнего века. Милитарев опытно сочетал социал-демократию с умеренно правым консерватизмом. Холмогоров указал на то, что социальный идеал марксизм - это христианский рай на земле. Малер сказал, что марксисты - это убийцы русских новомучеников и потому нелепо искать какой-либо доктринальный мост между христианством и марксизмом.

Марксисты говорили о своем, т.е. объясняли другу другу, что такое марксизм. Кагарлицкий сказал, что Готфрид отчасти прав, когда пишет, что политический марксизм выродился в «культурный» и послал ядовитую стрелу в Перри Андерсона. Тарасов воскликнул: доколе же о левых будут писать как об убийцах и предателях, почему никто не пишет, что Макс Вебер бил служанок и на старости лет публично требовал не только казнить, но и кастрировать бунтовщиков, то есть тоже был не чужд садомазохизма.

Межуев твердо стоял на том, что ценностная база консерватизма - с одной стороны, и марксизма и либерализма, с другой - все-таки разная и напрасно Милитарев пытается построить тут Бруклинский мост. Пересказываю грубо. Не все услышал, сидел на заднем ряду. Но на «Русском журнале» желающие вскоре смогут прочитать все целиком.

3

Читая Готфрида, сразу невольно задумываешься вот о чем. Марксизм является одним из самых выразительных примером супервлиятельной интерпретации. Глядя на то, как понятийная сетка марксизма впиталась в мозги миллионов людей на планете во всяком случае между двумя мировыми войнами, поражаешься тому, насколько вообще еще совсем недавно мог быть влиятелен дискурс, претендующий на универсализм. А марксизм, разумеется, решал вопрос универсально - то есть для всех людей на планете, без разбору религий, наций и т.д. Причем этот дискурс держался не две недели, не год - а сохранял свою планетарную «кросскультурную» влиятельность в течение почти столетия. В этом смысле он, пожалуй, сопоставим только с либерализмом - по всемирному проникновению.

Понятно, что марксизм не «умер», не «выродился». Он успешно преосуществился в мировой социал-реформизм. И этот социал-реформизм определял повестку дня ХХ столетия. То, что не преосуществилось, образовало многочисленные маргинальные марксистские толки и секты, существующие и ныне. Но они - собственно и называющие себя сегодня «марксистскими», - ничтожны по влиятельности. Да, левые авторы -популярны. Но популярны и правые. А еще больше популярны авторы, пишущие политические фэнтези и «альтернативные истории», в которых придумано «как оно было на самом деле».

И дело тут не в марксизме как таковом. Мы сегодня вообще смотрим с некоторой растерянностью на всеобщую утрату влиятельности интерпретаций. Вроде бы старые механизмы зарождения и функционирования интерпретаций продолжают работать. Интересный социальный мыслитель выдвигает концепцию мироустройства, ее быстро переводят на разные языки, ее обсуждают в университетах всего мира, она проникает в текущий политический словарь. Но через два-три года она уже дезавуирована и делается добычей политических археологов. Такое впечатление, что производство интерпретаций с большой силой молотит воздух.

Политические мировоззрения доктринального толка становятся уделом маргинальных групп. Готфрид пишет о том, что от марксизма остался «культурный троцкизм». Но дело в том, что и «либералы» сделались некоей сектой. И консерваторов числят уже по разряду «эстетов».

В недалеком прошлом образованные слои считали необходимым иметь политическое мировоззрение и потому хорошо работали и большие «партийные машины». Сегодня мы видим, что по периферии некоего пространства - названия которому нет - расположены различные интеллектуальные секты со своими весьма специфическими вокабулярами. Причем тяжко перегруженными контекстом внутренних терминологических дискуссий.

А вот само это безъязыкое, деполитизированное, утратившее интерес к целостным дискурсам пространство массового сознания живет своей жизнью. Сказать, что это пространство - всего лишь пространство манипуляции сознанием - нельзя. Да, ранее политизированные парни эту зону называли «обыденным сознанием» и смотрели на нее, как на объект, с которым надо просветительски работать в пользу своей доктрины. Но нынче - во всяком случае лет тридцать уже - впечатление такое, что все универсалистские миссионеры, как космонавты, летят на своих звездолетах в какую-то безграничную космическую бездну. Они, конечно, перекрикиваются какими-то сигналами между собой. Левые кричат правым, иудеи католикам, неонацисты исламистам.

И есть какой-то парадокс в том, что глобализация, повышающая связанность всего со всем - лишь набирает и набирает обороты, а универсалистские дискурсы слабеют и слабеют, как будто их авторы все дальше и дальше отходят от микрофона. Как будто бы какой-то невидимый Путин принял закон о равном 2% доступе к эфирному времени для каждого дискурса. И все превратилось в приятный «белый шум».

5

Читаешь Готфрида и думаешь невольно: ох, а как же уже перегружен право-консервативный дискурс, сколько там всего наворочено. Читаешь Жижека или, допустим, историю борьбы Гидденса со товарищи за идеологическое обновление лейборизма - и тоже: сколько же тут елочных игрушек и серпатина понакручено на елку. Сколько нюансов! Растут как кораллы сложные многоступенчатые дискурсивные конструкции. Да, они как-то связаны с универсалистскими доктринами XVII-XIX вв.

Но на практике, едва выйдя из умственной лаборатории автора, они немедля погружаются в гигантский котел политической процедурности. Огромным черпаком в этом котле помешивает Хабермас. В этом котле какая-то каша всеобщей «триангуляции». Неотличимые друг от друга «повестки дня» левых и правых. Повар выступает со своей «универсалистской» концепцией - на фартуке у него написано: «Главное - помешивать!».

В эту минуту думаешь: а не придет ли скоро новый Кант и отбросив все старые словари, все политические вокабуляры, поставит вопрос о том, какие же базовые когнитивные конструкции образовались в этой новой каше глобального сознания.

Многие думают сегодня, что мы находимся в зоне вылета из трехсотлетнего специфического просвещенческого формата. Когда мы находились в «зоне влета», то всякий дискурс мгновенно и убедительно субстантивировал все то, на что простирал луч своего аналитического аппарата. Это был бесконечный аттракцион появлений. Говорили: «пролетариат» - и вот вам железные батальоны мирового пролетариата. Говорили: «традиция» - и вот вам, пожалуйста, Библия в кожаном переплете - десять поколений от отца к сыну лежала на тумбочке. Да и сама тумбочка стояла десять поколений на одном месте. Теперь же наступил бесконечный Дэвид Копперфильд. Куда он ни бросит свой волшебный взгляд - так сразу оно исчезает. Обо всем, что вчера еще стояло крепко и наглядно субстантивированным, сегодня говорят: да что вы, посмотрите - это просто рассредоточенная ментальность. Хоп, и ее нет. Как пишет профессор Капустин - Чеширского кота нет. А его улыбка ? Улыбки тоже нет.

6

Впрочем, американцы - народ крепкий и не метафизический. И Пол Готфрид - это доказывает. Есть еще порох в пороховницах. Может начитанный американский комбайнер крепко въехать в скулу марксизму. Тем более, что, как признал товарищ Кагарлицкий, нынешний марксизм - увы! - ушел от вопросов экономической и политической борьбы, а все глубже погружается в борьбу за права китов и котов, меньшинств и мигрантов и даже в защиту растений и прочий художественный акционизм.

От редакции. Буквально на днях свет увидело русское издание книги Пола Готфрида "Странная смерть марксизма". В силу того, что английский текст вышел несколько лет назад - 2005 год - мы попросили самого Пола Готфрида ответить нам, изменилось ли что-то в марксизме за прошедшие со времен публикации годы - не ожил ли марксизм, не сгинул ли окончательно. Не преминули мы спросить у американского палеоконсерватора о том, что он думает о политике неоконсерваторов, ведь почему-то в России сложилось впечатление, будто он - сторонник последних. По крайней мере в этом вопросе он расставит точки над "'I".

* * *

С тех пор, как я написал свою книгу о рождении постмарксистских левых, в США, Канаде, Австралии, Западной и Центральной Европе практически ничего не изменилось, за исключением одного момента: эти левые полностью обезопасили себя в рамках так называемых "демократий". Средства массовой информации, государственное образование, правительственные органы и Европейский Союз, - все проявили живую активность в распространении идей того, что я называю "культурным марксизмом". Я, честно говоря, не вижу иного способа контролировать эту идеологию, кроме как разрушить саму систему, которая охраняет ее и поддерживает ее столь высокий статус.