Читать онлайн «Наследие Чингисхана». Страница 89

Другим не менее клеветническим наветом упомянутых выше врагов евразийства является утверждение, что евразийство есть особая форма сменовеховства и соглашательства. Утверждение это явно рассчитано на то, что подавляющее большинство читателей эмигрантских газет знакомо с евразийцами и их писаниями только понаслышке. В самом деле, в чем заключается сущность сменовеховства? Сменовеховцы — это люди, которые прежде боролись с коммунистами, но потом, когда коммунисты одержали верх над белыми армиями и путем сыска и террора подавили и раскрыли в России все антибольшевистские заговоры, решили идти к коммунистам «в Каноссу», т. е. попросить у коммунистов прощения за свои прежние «грехи» и лояльно служить им, повинуясь во всем и не позволяя себе не только мечтать о свержении коммунизма, но даже и критиковать политику коммунистов. А как возникло евразийство? После крушения белого движения евразийцы поняли, что неудачи этого движения коренились главным образом в том, что прежние его идеологи выступили в походе с негодным и недостаточным идейным багажом, что эта проявившаяся на опыте негодность идейного багажа была следствием прежнего, дореволюционного уклона развития русской мысли и что, следовательно, для продолжения и успешного завершения борьбы с коммунизмом необходимо пересмотреть прежние идеалы русской интеллигенции и заменить их новыми. Таким образом, и сменовеховцы и евразийцы увидали факт поражения белых армий коммунистами; но в то время как сменовеховцы из этого факта сделали практический вывод, что надо безоговорочно сдаться и прекратить всякую борьбу с коммунистами, евразийцы, наоборот, стали искать новых, более действенных путей борьбы с ними. Теоретики сменовеховства указывают на то, что коммунистическая идеология является логическим выводом из того направления умов, которое в русской интеллигенции было господствующим, и приводят этот факт как аргумент в пользу коммунизма, как доказательство того, что русский интеллигент должен принять коммунизм. Евразийство тоже признает органическую и логическую связь коммунистической идеологии с господствовавшим до революции умонастроением русской интеллигенции, но из этого факта делает как раз обратный вывод, а именно вывод, что все это дореволюционное умонастроение русской интеллигенции было в корне порочным, что его следует безоговорочно и окончательно откинуть: ибо коммунизм есть зло, а все, органически приводящее к злу, тоже есть зло. Из всего этого явствует, что смешивать евразийство со сменовеховством могут только те, кто застыл на дореволюционном умонастроении русской интеллигенции и считает это умонастроение вполне правильным и безопасным. Для таких людей факт поражения белых армий есть только результат случайных чисто военных неудач: с идеологической стороны в белом движении все обстояло благополучно, и тот идейный багаж, который выработался при дореволюционном умонастроении русской интеллигенции и имелся в распоряжении невоенных участников белого движения, ни в каком пересмотре и изменении не нуждается. Люди, стоящие на этой точке зрения, — упрямые слепцы. Они не хотят видеть фактов, того простого факта, что упомянутый идейный багаж негоден для преодоления большевизма. И всех, кто этот факт видит и констатирует, они относят в одну группу, смешивают воедино, какой бы вывод из этого констатирования ни делался. Потому-то и евразийцы, выводящие из факта негодности прежней идеологии необходимость создания новой для решительного преодоления коммунизма, и сменовеховцы выводящие из того же факта требование прекращения всякой борьбы и безоговорочного преклонения перед коммунизмом, в глазах упрямых слепцов попадают в одну и ту же рубрику.

Упреки евразийству в соглашательстве менее всего определенны. Термином соглашательство, по-видимому, хотят намекнуть на то, что та идеология, которую евразийство предлагает взамен старой, заключает в себе какие-то элементы, похожие на коммунизм. Всякий беспристрастный читатель, несомненно, должен признать, что между евразийством, отвергающим социализм и утверждающим религию и национальную индивидуальность, и коммунизмом, по существу безбожным и интернационалистическим, существует такое глубокое, коренное различие, при котором о соглашении в сколько-нибудь существенных пунктах речи быть не может. Если известной категории врагов евразийства могло показаться, что между евразийством и коммунизмом есть что-то общее, то основано это, конечно, на глубоком недоразумении или, лучше сказать, на целом ряде недоразумений. Во-первых, для большинства этих врагов евразийства существует только одно противоположение: противоположение большевизму дореволюционного status quo. Часть этих врагов евразийства считают положительным идеалом фактический дореволюционный status quo, т. е. тот строй (политический, социальный и культурный), который существовал в России до революции; другая часть признает таким идеалом не фактический, а идейный status quo, т. е. те мечты и идеологии, которыми жило русское образованное общество до революции Но так или иначе, и те и другие противопоставляют коммунизму именно дореволюционный status quo. А так как евразийство именно этот status quo отвергает, видя в нем причину революции, то для людей, стоящих на почве дореволюционного status quo, евразийство оказывается «похожим на большевизм». Нечего и говорить, что сходство это основано на отрицательном признаке (на отвержении дореволюционного status quo) и что подобная оценка евразийства есть плод совершенно неправильной дилеммы: «или дореволюционный status quo, или коммунизм». Во-вторых, в связи все с той же своей психологией упомянутая категория врагов евразийства видит в большевизме не стадию русской истории, а лишь перерыв в русской истории: для них все, что происходит с Россией в период большевизма, происходит как бы вне русской истории, естественная жизнь России как бы прекратилась с момента большевистского переворота и возобновится только в том случае, если после свержения большевизма Россия вернется к дореволюционному status quo. Между тем евразийство признает, что, несмотря на всю искусственность доктрин коммунизма, большевистскому правительству тем не менее силою вещей приходится осуществлять в целом ряде вопросов ту политику, которая является для России естественной, и приходится осуществлять эту политику именно потому, что Россия не умерла, что как историческая личность она продолжает жить и сейчас, несмотря на иго коммунизма. Конечно, эту политику коммунисты осуществляют плохо, портят ее сочетанием со своими нелепыми и чуждыми России коммунистическими доктринами, но тем не менее сама эта политика естественная и диктуется не коммунистическими доктринами, а естественной жизнью России как исторического субъекта. Так, в том, что в лице Красной Армии большевики независимо от своего желания заложили фундаменты будущей русской национальной армии и что в отношениях с народами Востока большевики отказались от высокомерного тона европейской империалистической страны, «цивилизующей» каких-то «варваров», что они стараются внушить этим народам сознание естественной культурной солидарности России и Востока, — в этих фактах большевикам выпало на долю осуществить политику, естественную и для живой, исторической России. Что коммунисты осуществляют эту политику неправильно, что они портят ее сочетанием со своей коммунистической пропагандой, этого евразийцы не отрицают ибо вообще всегда и везде подчеркивали, что вполне правильная русская политика и настоящее строительство русской жизни станут возможными только после свержения коммунизма. Но тем не менее евразийцы считают, что азиофильская ориентация русской внешней политики есть единственная естественная для России ориентация. Между тем для наших противников одного того факта, что в дореволюционной России эта ориентация не существовала, а начала существовать только со временем большевизма, достаточно, чтобы признать эту ориентацию «пагубной» для России, а евразийцев, стоящих на почве этой ориентации, — изменниками и «соглашателями». Третьим источником недоразумений, питающим легенду о «соглашательстве» евразийцев, является отношение к переменам, происшедшим в России за время революции. Упомянутая категория врагов евразийства исходит во всех своих построениях из дореволюционного status quo: к этому status quo нужно вернуться, а потом уже реформировать его в том или ином направлении; поэтому все изменения, происшедшие в России во время господства большевизма, должны быть просто упразднены. Этот взгляд, естественно, вытекает как из идеализации дореволюционного status quo, так и из признания того, что с момента воцарения большевизма всякая естественная жизнь исторической России прекратилась, а осталась только жизнь призрачная, искусственная. Евразийство не разделяет идеализации дореволюционного прошлого и, решительно отвергая атеистические, материалистические и социалистические доктрины большевизма, тем не менее старается сквозь накинутую на Россию красную мантию коммунизма прощупать биение живого сердца России, проследить изменения живого организма России. Эти изменения евразийство считает естественными и, поскольку они не патологичны, не подлежащими безоговорочному упразднению. И вот это-то учитывание фактов, это прислушивание к жизни подлинной России сквозь ее коммунистический покров, это признание органичности и, следовательно, неупразднимости некоторых изменений русского человека и русской жизни под большевизмом кажутся нашим врагам особенно ярким доказательством нашего «соглашательства». Но, несмотря на все эти пересуды и толки, евразийцы будут продолжать твердо стоять на занятой ими позиции, ибо для них важно выработать новую национальную идеологию, а не прислушиваться к тому, «что будет говорить княгиня Марья Алексевна».