Читать онлайн «Мировая борьба. Англосаксы против планеты». Страница 50

Америке нужна была именно англо-германская война, поскольку, во-первых, Германия набирала темп и становилась всё более мощным технико-экономическим конкурентом; во-вторых, Британская империя не пускала американские товары на свои рынки, что больно било по американской экономике (кризисы перепроизводства и т. п.); в-третьих, для американцев не были секретом прогерманские, прогитлеровские симпатии значительной и, что ещё важнее, определяющей части верхушки Британской империи; союз двух империй был серьёзной угрозой для Америки. Все эти проблемы разом, если не махом, решала война в Европе, которую надо было стимулировать, что и произошло 3 сентября 1939 г.

После этого дело оставалось за малым, заставить собственную страну – США, в которых первенствовали (80 %) изоляционистские настроения, вступить в войну. Эту проблему решил Перл-Харбор. Как показали в недавно вышедшей работе «Перл-Харбор» (2006 г.) М. С. Маслов и С. П. Зубков, вопрос о Перл-Харборе не прост. И тем не менее косвенные свидетельства (например, осознавая опасность, Рузвельт отдал приказ Тихоокеанскому флоту: зимой 1940-41 и 1941-42 гг. не возвращаться в Сан-Франциско и «зимовать» на Гавайях), а также исследования Ч. Бирда, Дж. Толанда, Б. Стиннета и других свидетельствуют о том, что президент «имперской республики» Рузвельт не просто знал о готовящейся акции японцев, но провоцировал её. Только так можно было пробить изоляционизм, сломать его. Война с Японией логически вела к войне с Германией. Так оно и вышло. Утром 4 декабря японская авиация, стартовав в две «волны» с шести авианосцев, нанесла сокрушительный удар по американским военным кораблям и самолётам в Перл-Харбор. И даже если Перл-Харбор случился неожиданно, то это тот случай, который помог подготовленному и словно давно ждавшему его президенту.

Война с Японией была необходима США и сама по себе – только так можно было не допустить её гегемонию в Восточной Азии (т. е. в Западной Пацифике). У. Черчилль в своей истории Америки («Великая республика») откровенно пишет о том, что США, как и Великобритания, имели очень большие материальные и торговые интересы на Дальнем Востоке и особенно в Китае, и интересы эти формировались в течение нескольких поколений. И вот теперь этим интересам угрожала Япония. Англо-германский конфликт с втягиванием в него СССР, особенно затяжной, или германо-советский конфликт с участием Великобритании в целом облегчал американцам решение своей тихоокеанской задачи. Как подчеркнул Д. Рейнолдс, Рузвельт заговорил об опасности всемирной войны с мая 1940 г., а 27 мая 1941 г. назвал идущую в Европе войну «Второй мировой», хотя она таковой ещё не стала; американцы квалифицировали войну 1914-18 гг. как мировую уже после своего вступления в неё, а войну 1939-45 гг. – ещё до вступления. И он прав, указывая, что сам термин «мировая война» использовался Рузвельтом в качестве тарана, которым он пробивал психологическую стену американского изоляционизма и подогревал воинственность нации. Рузвельт стал пользоваться термином «мировая война» раньше, чем Гитлер. Мелочь? Не думаю.

Таким образом, путь США к решению своих проблем via мировая гегемония лежал через войну в Европе, в Северной Атлантике и в Пацифике. А для этого в один кровавый узел надо было сплести Германию, Великобританию и СССР. В этом плане само начало второй мировой войны и – самое главное – начало Великой Отечественной стало победой Америки: она выиграла и войну и мир послевоенный, в котором стала гегемоном.

Итак, Гитлер и немецкая верхушка хотели войны, стремились и готовились к ней. Но к какой войне? К мировой? В средне– и, тем более, долгосрочной перспективе – да. В краткосрочной – сомнительно. Говорить, как это делал Гитлер, о мировом господстве, «Тысячелетнем рейхе» и т. п. можно сколько угодно. Однако есть реальность. Разумеется, в перспективе, создав могучую экономику и мощную армию, Германия Гитлера (или его преемников), подталкиваемая политико-экономическими регулярностями («законами») капсистемы, должна была начать большую войну. Однако в реальности 1930-х годов Германия, Гитлер к такой войне готовы не были. Да и к войне менее масштабной тоже. Потому-то «западные демократии» и преподнесли фюреру в Мюнхене, подталкивая его к войне на востоке, Чехословакию – ее военно-экономический потенциал резко усилил рейх. Но не для мировой войны. Что касается риторики Гитлера о новом мировом порядке, то она была пропагандой, причём главным образом для внутреннего потребления, рассчитанной на немцев с их специфической психологией («мобилизация нации»), традициями и в значительной степени выдавала желаемое за действительное.

В принципе, Гитлер как любой серьезный и собиравшийся состояться послеверсальский и послевеймарский политик должен был, прежде всего, стремиться к ликвидации унизительных последствий Версальского мирного договора, и в середине 1930-х годов он в целом эту проблему решил. Тем не менее, во второй половине 1930-х годов Гитлер был способен захватывать в Европе лишь то, что было слабым, то, что плохо лежало, причем только в том случае, если «демократии» подталкивали к этому и закрывали глаза; классика – Мюнхен, т. е. приглашение к агрессии, в конечном счете вышло – приглашение на казнь, точнее – к самоубийству в апреле 1945 г. (разумеется, если Гитлер действительно покончил самоубийством). Гитлер собирался присоединить к райху Польшу и готовиться к дальнейшей экспансии. А готовиться, если учесть состояние немецкой экономики и мощь тех, с кем теперь мог столкнуться Гитлер (слабаки кончились), пришлось бы довольно долго. Однако к Польше Гитлер получил «в нагрузку» мировую войну, – неожиданно для самого себя.

Это стало результатом как действий Гитлера, так и игры Рузвельта, Сталина, отчасти Черчилля – больших мастеров мировой политики, по сравнению с которыми Гитлер в конечном счёте оказался провинциальным политиком; романтиком (хотя и весьма циничным), который начитавшись в детстве Карла Мая, столкнулся с прагматиками; человеком иллюзий и ошибок. Так, Гитлер явно недооценил США и их возможности влиять на Великобританию. Он был слишком уверен в возможности союза с британцами. Действительно, там была мощная группа деятелей, готовая пожертвовать Европой ради империи. Но была и другая группа, для которой разъединённая «континентальная» Европа, политическое равновесие в ней были не менее важны, чем империя, которую они поэтому готовы были попытаться спасти в союзе с США. Впрочем, Америка впоследствии показа англичанам всю близорукость такого подхода за пределами краткосрочной перспективы. Однако это было в 1945 г. А в 1940, захватывая и объединяя Европу, Гитлер материализовал вековой кошмар Великобритании – Европа под властью континентального гегемона. Уже в 1940 г. Черчилль выразил серьёзнейшие опасения по поводу того, что немцы могут создать единое европейское экономическое сообщество. Министр экономики рейха Вальтер Функ прямо заявлял о необходимости создания экономически единой Европы (об этом пишет в своей книге «Сумерки Запада» К. Коукер), в чём его активно поддерживали бельгийцы, голландцы, французы. Гитлер в самом начале войны охарактеризовал её не как просто германо-английский конфликт, а вопрос выражения общеевропейских интересов, т. е. создания Пан-Европы. Гитлер создавал свой общеевропейский, свой Евросоюз.

Помимо прочего, европейская война 1939-1941 гг., а затем и мировая война стали последней попыткой объединить Западную, Центральную (а затем и Восточную) Европу в единое целое военным путём. Этот аспект второй мировой войны, которая стала действительно мировой лишь в 1941 г., как правило упускается из виду. И то, что европейская война сначала превратилась в евразийскую, а затем – в мировую, т. е. обе эти войны стали реакцией на попытку создания Пан-Европы Германией, лишний раз свидетельствует и о «матрёшечной» композиции и сложности последней мировой войны, и о том, что военно-политическое объединение Западной и Центральной Европы Гитлером (а вообще – кем угодно) не соответствовало интересам англосаксов по обе стороны Северной Атлантики, да и СССР тоже. В Европе в очередной раз скрестили оружие несколько различных иерархий мирового уровня.

«Я был последней надеждой Европы», – скажет Гитлер незадолго до смерти. На вопрос, надеждой какой Европы был Гитлер, ответ даёт Дж. Стейнберг: надеждой определённой части финансово-олигархической Европы, точнее, немецких Варбургов (банковское семейство с венецианскими корнями), кругов, которые представляли директор Банка Англии лорд Монтэгю Норманн и Ялмар Шахт. Оба стояли у истока Банка международных расчётов (1930), целью которого, как считает К. Куигли, была мировая финансовая диктатура неофеодального стиля. Им-то и нужны были единая имперская Европа как поле деятельности. Отсюда – интерес к Гитлеру деятелей созданного в 1922 г. Пан-Европейского союза. Стейнберг приводит следующую фразу Шахта, сказанную им в октябре 1932 г. своим «коллегам» по Союзу: «Через три месяца у власти будет Гитлер. Он создаст Пан-Европу… Только Гитлер может создать Пан-Европу».