Читать онлайн «Глобальное политическое прогнозирование». Страница 61

Таким образом, эпоха модерна знает два способа претворения в жизнь массовых утопий. Тоталитаризм был способом реализации утопии социального равенства средствами тотальной экспроприации. Новейший либерализм открыл способ претворения в жизнь потребительской утопии путем глобального перераспределения обретений и тягот профессиональной жизни, а также материальных и интеллектуальных ресурсов.

Ясно, что такое перераспределение нельзя успешно и последовательно совершать, не изменив всю морально-психологическую атмосферу эпохи, наследующей установки христианского и просвещенческого гуманизма. Это перераспределение требует каких-то новых способов оправдания расовой и социальной сегрегации людей, новых ухищрений, посредством которых можно было бы усыпить цензуру старого морального сознания и обойти нормы гуманистической этики. Вывод напрашивается жесткий: люди, вскормленные моралью успеха, оказались неспособными нести эстафету традиционного гуманизма, ибо открыли, что успеха на всех не хватит. Следовательно, предстоит либо совершить новую революцию сознания, в чем-то обратную той, что совершили "пираты модерна", либо заново поделить мир на касту господ, монополизирующих потребительскую мораль (которая параллельно своему превращению в достояние меньшинства из утопии превращается в реальность), и касту рабов, загоняемых в новое мировое гетто.

На наших глазах совершается инволюция, о которой еще недавно никто не мог и помыслить. Эпоха неолита знаменовалась поворотом от присваивающей к производящей экономике. Наша эпоха грозит возвратом к присваивающей экономике, ибо виртуальную экономику биржевых спекуляций и экспроприаторских игр иначе как присваивающей назвать нельзя. Люди, не способные с достоинством пребывать у основания профессиональной пирамиды и нести соответствующие тяготы, вольно или невольно питают мировую энергетику грабительского перераспределительства.

У модерна был свой аргумент в ответ на это: он связан с тем, что главным источником богатства по-настоящему является не монотонный труд миллионов, а творческий труд научно-технической элиты. Но этот аргумент сегодня серьезно поколеблен. Континентальную твердь, являющуюся реальным источником вещества и энергии как первичной фактуры всякого богатства, осваивают в системе добывающей и перерабатывающей промышленности представители массовых профессий. Стоит им оставить свою трудную вахту, и творчество элиты превратится в игру с призрачными виртуальными феноменами. Теория модерна до сих пор направляла свои усилия на уяснение научно-технических предпосылок поддержания и развития продуктивной экономики.

Она начисто упустила из виду не менее важный вопрос о ее социокультурных и нравственных предпосылках. И вопрос этот в некотором смысле указывает нам на противоположный вектор: если в первом случае мы спрашиваем о том, как добиться максимально возможных изменений, то во втором — как добиться максимально возможной нравственно-профессиональной устойчивости и возродить трудовые профессиональные династии. Ибо только в рамках таких династий — джати (инд.) — цивилизация получает шанс сохранить производительного работника — социальный тип, сегодня грозящий исчезнуть. В рамках морской цивилизации, практикующей разнообразное "пиратство", этот вопрос не стоит; ее заботой остаются поиски все более тонких и эффективных технологий планетарного перераспределения ресурсов.

Но в рамках континентального этоса данный вопрос становится важнейшим из всех. И поскольку любая форма пиратства и связанные с нею "игры обмена" могут существовать, в конечном счете, только паразитируя на продуктивных возможностях Континента, можно сказать, что данная "континентальная" задача объективно является задачей всего человечества. Уроки индийской цивилизации, которые миру предстоит усвоить в грядущем веке, связаны не только с экологическими откровениями и заповедями индо-буддистской духовно-религиозной традиции. Они связаны и с системой поддержания Олимпийской цивилизации, ориентированной на наследственно устойчивые профессии, являющиеся основой социальной идентичности и духовно-нравственной устойчивости. В социумах, поддавшихся гипнозу морали успеха, профессиональные династии бывают только на верхних ступенях пирамиды профессий: поколение привилегированных отцов стремится передать свои привилегии детям, а те изъявляют готовность вступить в права наследия, если оно не потребует слишком больших личных усилий.

Внизу же пирамиды профессий устойчивость и идентичность, обеспечиваемая профессиональными династиями, наименьшая. И недовольные жизнью отцы, и их дети, крайне низко оценивающие отцов-неудачников потребительского общества, отнюдь не готовы строить профессиональные династии. Принцип преемственности здесь подменяется принципом контраста и противопоставления: ни в коем случае не быть похожим на отца, если отец не воплощает референтную группу общества потребления.

Все это еще совсем недавно — в позднюю советскую эпоху — сполна можно было отнести и к России. "Советская мечта" подобно "американской мечте" была связана с утопией безграничных возможностей и с представлениями, будто пирамида профессий в "эпоху НТР" станет так же быстро расширяться сверху, как и сужаться снизу, так что бывшее элитарным станет общедоступным, а относящееся к уделу лиц, в поте лица добывающих хлеб свой, вскорости отомрет вовсе. Сегодня ко многим парадоксам нашей "реформы" относится и то, что ее реальные результаты оказали разрушительное действие на всю систему ожидании и утопий, свойственных позднему модерну.

От Олимпийской системы профессиональных династий Россия ушла совсем недавно — главным образом в ходе коммунистических индустриализаций и коллективизаций и сопутствующих социальных чисток. Профессиональные династии оставались химерой коммунистической пропаганды, воспевающей доблестный труд шахтеров, металлургов и т.п. Посткоммунистические реформы, завершившиеся не только разрушением промышленности, но и дискредитацией всякого честного труда, не приносящего никаких результатов (даже законной зарплаты), подводят общество к точке бифуркации и к новому дихотомическому делению. Меньшинство вовлекается в игры виртуально-криминальной экономики, т.е. окончательно рвет с континентальной системой производительного "домоводства", пересаживаясь на пиратский "корабль". Большинство же не может ни перейти к пиратскому существованию, ни остаться в нынешнем разрушительном состоянии, которое по определению не может длиться долго. Банкротство проекта модернизации и связанного с ним социального утопизма (либеральной мечты, сменившей советскую) объективно ставит Россию перед необходимостью заново обратиться к истокам континентальной традиции, осуществить ее реконструкцию в свете новых запросов эпохи.

Если лозунг возвращения в европейский дом был саморазрушительным соблазном для Континента, которому манипуляторы обещали легкое "морское" существование, то теперь предстоит настоящее возвращение к себе, к собственной традиции. Обанкротившемуся модернистскому проекту, таким образом, сегодня противостоит консервативный проект. Но таковы уже судьбы консерватизма в современном мире. Сегодня консерватор не может выступать в роли защитника статус-кво, ибо последний определен искажающими воздействиями модерна и потому не годится для консервации. Современный консерватор — это одновременно и тонкий герменевтик, разгадывающий утаенный от предшественников смысл традиции, и мужественный реставратор, делающий дело, невзирая на протесты крикливой "передовой общественности". Но чтобы реставраторство не стало ретроградством, необходимо прочесть традицию в свете требований завтрашнего дня, сделать ее основой своего проекта будущего.

Англо-американский мир совсем недавно предложил миру свой неоконсервативный проект, связанный с новой интеграцией и реконструкцией архетипов Моря, искаженных леволиберальными диссидентами. Этот проект дал свои плоды, подготовив поражение советского Континента в "холодной войне". Сегодня наступает очередь Континента дать свой проект континентального неоконсерватизма. Содержание его ведущей темы уже можно прогнозировать.

Такая альтернатива будет включать две доминанты, во многом сходящиеся, но во многом и противоречащие друг другу. С одной стороны, это поиски постэкономической цивилизации, призванной вернуть первенство духа над материей, ценностей над интересами, высшего над низшим. Задача укрощения вселенского разрушительно-потребительского типа личности здесь будет решаться средствами новой духовно-религиозной реформации, источником которой наверняка станет новый индоевропейский синтез — православия и индуизма в первую очередь.