Читать онлайн «Периферийная империя: циклы русской истории». Страница 120

Пропорционально повышению мировых цен на пшеницу увеличивалось и ориентированное на экспорт производство. К 2007 году Россия не только окончательно вернулась на международный рынок зерна, но и заняла на нем 5-е место (10% мирового экспорта). Как и в прежние времена, это немедленно отразилось на внутреннем рынке. Вернув себе традиционное место на мировом зерновом рынке, Россия одновременно воспроизвела и противоречия, с которыми страна сталкивалась на протяжении XIX века. В 2007 году впервые с дореволюционных времен хороший урожай обернулся заметным ростом цен на хлеб. Все шло на вывоз.

Власть, сознавая политическое значение вопроса, запаниковала. Правительство пригрозило, что «введет заградительную экспортную пошлину на зерно, если цены на хлеб в России опять начнут расти» [832]. Одновременно чиновники пригрозили «заморозить ценники на бензоколонках» [833]. В стране, благополучие которой держалось на нефти, топливо неуклонно дорожало – как и по всему миру.

Экспортеры зерна ответили дружным негодованием. «Летний рост цен на зерно, – писал журнал «Эксперт», – плата за включение России в мировой рынок. Но это не повод ограничивать экспорт: цена на хлеб все равно не снизится, а отечественные аграрии и имидж России за рубежом пострадают» [834]. В свою очередь, жители провинциальных городов реагировали на рост цен в соответствии с традициями советского времени, сметая с полок магазинов все товары, поддающиеся хранению. Официальные лица и пресса жаловались, что население «постепенно поддается продовольственной панике» [835].

Правительство, возглавлявшееся новым премьер-министром Виктором Зубковым, оказалось в двойственной ситуации, стараясь успокоить одновременно и бизнес и население. После некоторых колебаний было принято компромиссное решение. Официального государственного вмешательства на продовольственном рынке не будет, однако производители продовольствия и торговые фирмы обещали «добровольно» ограничить рост цен.

Вопреки заявлениям правящих кругов, не внутренний, а именно внешний рынок играл решающую роль в экономическом подъеме страны. Он же нередко оказывался и источником внутриполитических проблем.

Приток средств из-за рубежа не мог не сказаться на внутреннем рынке. Падение рубля в 1998-2000 годах сделало отечественную промышленность более конкурентоспособной. Сохранявшиеся протекционистские барьеры вынуждали иностранные компании разворачивать производство на месте, а не ввозить товары из Азии или Западной Европы.

В России собирали бытовую электронику; транснациональные концерны, специализирующиеся в области пищевой промышленности, строили новые заводы, работающие на местном сырье. Но особенно бурно развивалось автомобилестроение. К 2008 году действовало более 10 соглашений о промышленной сборке иностранных автомобилей. Модели Ford, Renault, Kia, Chevrolet, BMW, Fiat, Ssang Yong и Hyundai собирали на российских предприятиях. Заводы в России строили Volkswagen (в Калужской области), Nissan, Toyota, General Motors и Suzuki (в Санкт-Петербурге). Окрестности Петербурга превратились в один из центров нового автомобилестроения. Неудивительно, что этот же регион стал и одним из центров нового рабочего движения. Успешные стачки, организованные свободными профсоюзами на «Форде», оказались своего рода переломным событием, спровоцировавшим в 2007 году волну выступлений на других предприятиях. Рабочее движение было уже не теоретической возможностью, а реальной практикой [836].

Общая численность промышленных рабочих только за период с 1999 по 2004 год выросла на 28,7% и продолжала увеличиваться. Это происходило на фоне незначительного роста заработной платы и усиливающегося разрыва между доходами трудящихся и нового среднего класса. В то время как более благополучная часть населения страны приобщалась к радостям западного потребления (именно они покупали автомобили, бытовую технику и прочие товары, производство которых свидетельствовало о возрождении промышленности), эксперты жаловались, что «по среднему размеру пенсии и зарплаты (с учетом инфляции) достичь дореформенного уровня еще не удалось» [837]. Иными словами, процветание обошло стороной трудящихся. Неудивительно, что в стране увеличивалось число забастовок.

Показателем этих перемен стали трудовые конфликты 2002-2003 годов, охватившие в первую очередь наиболее «глобализированные» и интегрированные в мировую экономику сектора (авиационный транспорт, добыча никеля и редких металлов). По признанию прессы, «в России благодаря попустительству властей и чрезмерной алчности собственников возникли условия для развития действительного профсоюзного движения. Рабочие успешных предприятий, понимая, какую прибыль они приносят своим корпорациям, показали готовность бороться за повышение своего социального статуса» [838]. Среди среднего класса в «столичных» городах возникла своего рода «мода на левое» [839].

Психологическая депрессия 1990-х медленно начала преодолеваться лишь на рубеже нового столетия. Несколько лет экономического роста, несмотря на всю его ограниченность, не прошли даром.

Другое дело, что, несмотря на рост и успехи рабочего и профсоюзного движения, оно еще не представляло собой реальной силы, способной изменить общество. Подводя итоги стачечного движения середины 2000-х годов, левый социолог Н. Курочкин констатировал «бастовали, как правило, не крупные фабрики и заводы… а мелкие предприятия». К тому же «количество стачек пока не переходит в качество – требования, выдвигаемые рабочими, обычно носят сугубо экономический характер, не затрагивают политические вопросы вообще» [840].

В то время как западные компании ввозили капитал в Россию, отечественные его вывозили.

Приток средств на счета российских корпораций способствовал их стремительному росту. Пока иностранный капитал стремился в Россию, дабы закрепиться на растущем внутреннем рынке, отечественные компании предпочитали инвестировать средства за рубежом. Причина состояла, разумеется, не в недостатке патриотизма, а в самой структуре их бизнеса. Действуя преимущественно в сырьевом секторе, они не имели ни опыта, ни кадров, ни технологий для производства товаров на внутренний рынок (всем этим обладали лишь западные фирмы). Зато у них были свободные финансовые ресурсы, превращавшие их в серьезных игроков на мировом рынке капитала. Поэтому экономический рост не означал прекращения оттока капитала за рубеж. Только природа этого движения изменилась. Если в 1990-е годы разбогатевшие предприниматели бессистемно выводили деньги на оффшорные счета, то к середине 2000-х годов мы видим систематическое приобретение отечественными корпорациями иностранных предприятий. Лидерами этого движения стали «Газпром», «Лукойл», «Альфа-груп» и «Норильский никель», за ними потянулись и менее заметные компании.

Московский «Политический журнал» радостно рассказывал своим читателям, что «начался процесс консолидации активов и укрупнения бизнеса, причем за счет не только отечественных, но и зарубежных компаний» [841]. Лидером в этом движении выступил нефтяной концерн «Лукойл», который уже в середине 1990-х годов начал инвестировать средства в Египте и Казахстане. В 1998 году компания получила контроль над нефтеперерабатывающим комплексом «Петротел» в Румынии, затем такой же комплекс в Одессе на Украине и в болгарском Бургасе. К 2000 году в руках «Лукойла» оказалась компания Getty Petrolium Marketing, занимающаяся сбытом нефтепродуктов в США, а американская глубинка наполнилась бензоколонками, украшенными эмблемой российского концерна. Деньги вкладывались в Колумбии и Иране, Сербии и Узбекистане. Российские экономические комментаторы с гордостью писали, что западный транснациональный бизнес стал рассматривать «Лукойл» в качестве «равного себе игрока» [842].

Не отставал и «Газпром», приобретший пакеты акций в предприятиях, поставляющих топливо потребителям в Латвии, Литве и Эстонии, Армении и Молдавии. После жесткого давления со стороны Москвы правительство Белоруссии согласилось в 2007 году приватизировать в пользу российского концерна 50% компании «Белтрансгаз». В списке приобретений «Газпрома» оказались предприятия в Болгарии, Польше, Словакии, Греции, Италии, Турции, Финляндии и Австрии. Для скупки акций на Западе была создана специальная холдинговая компания «Gazprom Germania GmbH». Перечисляя эти приобретения, «Политический журнал» удовлетворенно констатировал, что отечественная монополия «стала превращаться в полноценную энергетическую корпорацию глобального значения» [843].