Читать онлайн «Политические партии». Страница 83

Два эти инструмента измерения взаимно дополняют друг друга. И все же в некоторых случаях необходим выбор: например, когда на основе измерения хотят предложить классификацию партий. Если мы не остановимся на чем-то одном, это обяжет нас одновременно построить две классификации, что привело бы только к путанице. Выбор, естественно, зависит от направленности исследований: чтобы проанализировать изменение общественного мнения по отношению к партиям, следует взять за основу избирателей; чтобы оценить роль партий в государстве — депутатов. В ходе дальнейшего исследования мы собираемся отдать предпочтение второму критерию: всякий раз, когда о размерах партий говорится без каких-либо уточнений, речь идет именно об их парламентском измерении. Этот выбор не является полностью произвольным. Он соответствует первостепенному значению парламентского действия партий в демократиях западного типа; ему нанесен чувствительный удар, и тем не менее он существует. Но при любых способах речь идет не об абсолютном выборе: электоральное и парламентское измерения будут сопоставляться для того, чтобы оценить представительный характер партий.

Понятие размера неотделимо от понятия союза. В рамках всех режимов, где объединение партий принято, эти два понятия тесно связаны с ними и материально, и политически: материально, потому что количество по лученных мест зависит главным образом от избирательных коалиций; политически — ибо парламентские и правительственные альянсы увеличивают или уменьшают значение численности партий. В Национальном Собрании Франции в 1946–1951 гг. коммунистическая партия с ее 163 депутатами имела меньшее влияние, чем партия радикалов с 45 — первая находилась в изоляции, тогда как вторая, используя свою центристскую позицию, выступала ядром всевозможных коалиций и соглашений. Реальный вес компартии оказался скромнее, чем ее внешние параметры; у партии радикалов перевешивала фактическая влиятельность.

Классификации, основанные на размерах, всегда произвольны. В какой именно момент множество хлебных зерен превращается в кучу зерна? В каком возрасте ребенок становится подростком, подросток — молодым человеком, молодой человек — мужчиной, etc.? Эта фиксация качества внутри количества, естественных противоположностей внутри количественной градации может быть лишь приблизительной. Она тем не менее оправданна, если отражает реальное положение дел, если различие величины есть различие сущности. Тридцатилетний человек не просто в два раза старше пятнадцатилетнего, а шестидесятилетний — тридцатилетнего: здесь все обстоит иначе. Партия, которая насчитывает сотню депутатов, отнюдь не в двадцать раз лучше той, что имеет их всего десять: просто она соответствует иной социологической реальности.

В зависимости от размеров можно выделить три категории партий: мажоритарные, большие и малые. Первые резко отличаются от всех остальных. Мажоритарными мы называем те партии, которые обладают абсолютным большинством в парламенте или имеют возможность когда-либо его получить с помощью обычного использования социальных институтов. Существование партий парламентского большинства — исключительно редкое явление при многопартийных режимах: оно встречается там только в варианте доминирования (см. далее), да и то зачастую бывает сомнительным. В условиях же двухпартийного режима это — норма: здесь мажоритарными могут обе партии, исключая, разумеется, случай, когда диспропорция между ними настолько велика, что одна из них оказывается низведенной до положения вечного меньшинства (это как раз случай многих штатов американской Конфедерации). Критерий данной категории партий, стало быть, относительно точен, и на его основе Можно довольно легко выделить мажоритарные партии (партии парламентского большинства) — по крайней мере в двухпартийных режимах. Таковы демократы и республиканцы в Америке (на федеральном уровне); демократы в южных или западных штатах, поскольку они безраздельно господствуют там во многих легислатурах; республиканцы в некоторых северных и восточных штатах. В Англии таковыми были консерваторы и либералы — до 1922 г., когда лейбористы сменили либералов (которые еще многие годы оставались большой партией). В многопартийных режимах доминирование одной партии может при определенных обстоятельствах принести ей парламентское большинство, но критерии становятся здесь более расплывчатыми. Можно считать, что такое положение заняла с 1933 г. В Норвегии социалистическая партия, имевшая 69 мест при показателе абсолютного большинства — 76 (он был ею достигнут в 1945 г.); в Швеции его, по-видимому, достигла социал-демократическая партия, получив в 1936 г. 112 мест (при абсолютном большинстве — 117, обретенном ею в 1940 г.). Но любое суждение на этот счет всегда уязвимо, если речь идет о многопартийном режиме, и только изучение положения партии на протяжении длительного периода времени позволяет сделать какой-то вывод, всегда, впрочем, достаточно приблизительный. О парламентском большинстве можно, стало быть, по-настоящему говорить лишь по отношению к двухпартийным режимам; в других случаях различие между партиями парламентского большинства и просто крупными партиями всегда зыбко, а нередко и просто искусственно.

Вместе с тем, это связано с реально существующим различием в психологии мажоритарных и всех других партий. Такая партия знает, что однажды она должна будет одна принять на себя — если уже не приняла — всю ответственность за управление страной; другая — пусть даже крупная — напротив, уверена, что никогда не окажется в подобном положении, кроме как в совершенно исключительных обстоятельствах; но это лишило бы данный опыт всякого значения. Это различие полностью меняет социологическую природу партий. Партия парламентского большинства по необходимости реалистична, ибо ее программа может быть испытана жизнью. Любая демагогия с ее стороны рискует однажды обернуться против нее: ведь доверив ей власть, можно всегда припереть ее к стенке и потребовать от нее исполнения собственных обещаний. Следовательно, она всегда должна обещать лишь то, что в ее возможностях, не прибегая к ораторским эффектам и литературным гиперболам. Такая партия, естественно делает упор не столько на теоретические вопросы, сколько на конкретные проблемы — ведь нельзя управлять посредством теорий. Ей свойственно обычно гораздо больше уповать на определенные, с четко очерченными границами реформы, чем на великие, но трудно осуществимые революционные принципы. Одним словом, она будет целиком ориентирована на действие, остро ощущая при этом те ограничения, которые всегда налагаются действием на мысль. Другие партии отнюдь не так жестко зависят от действительности. Они-то знают, что их программе никогда не придется выдержать испытание делом, потому что они никогда не останутся с властью один на один: они всегда будут разделять ее с союзниками, по крайней мере в форме парламентской поддержки — а стало быть, всегда можно будет свалить на этих союзников ответственность за неудачи. Платформа такой партии — это не план конкретных действий (даже если внешне она таковым кажется), ибо партия слишком хорошо знает, что ей самой никогда не придется осуществлять этот план. Лишь соглашение с партиями-союзниками позволит определить общую программу правительственной деятельности. Но всякое соглашение предполагает взаимные уступки: стадо быть, программа каждой из них претерпит существенные изменения. Каждая из них в силу объективного положения вещей будет вынуждена следовать старому, как мир, дипломатическому принципу: запрашивать большее, чтобы получить хотя бы меньшее.

Вот почему партии, не имеющие перспектив на парламентское большинство (и крупные, и малые), закономерно обречены на демагогию. Отсутствие практических санкций и испытания делом позволяет им безнаказанно требовать каких угодно реформ, даже совершенно не осуществимых. Перед выборами очень выгодно давать подобного рода обещания. Необходимость компромисса с близкими — но не тождественными — партиями побуждает к непримиримости и преувеличениям, с тем чтобы оставить себе максимально возможный плацдарм для последующего отступления. Но создатели мифов обычно кончают тем, что начинают верить в собственные творения: точно так же и партии в конце концов приходят к тому, что их демагогию воспринимают всерьез, особенно если они прибегли к ней для того, чтобы «зажечь» активистов, которые не желают потом расхолаживаться. Было бы интересно детально исследовать этот механизм в жизни партий континентальной Европы. Коммунисты с их «чисто демонстративными проектами»1, забота о возможности реализации которых их абсолютно не волнует, вовсе не одиноки — просто кроме них в этом никто открыто не признается. Демагогия — отнюдь не привилегия одних только левых. Требуя в 1949 г. уменьшения на 25 % всех налогов, бельгийские либералы прекрасно понимали абсурдность такого требования; когда французская правая в 1946 г. вела кампанию за возвращение к абсолютному либерализму, она осознавала невыполнимость этой затеи еще до того, как вступить в игру. Чисто словесными были ссылки СФИО на марксизм в период между двумя мировыми войнами, поскольку она отказывалась от насильственных революционных методов воплощения доктрины Маркса и не могла не знать, что одна никогда не придет к власти парламентским путем и что никакое коалиционное правительство не осуществит такого рода переворот. Принцип «вместе до конца», которым все партии оправдывают свои альянсы и вытекающие из них необходимые ограничения, — чистая иллюзия. Ведь если они действительно будут идти вместе до конца, то ни одна из них не сможет продвинуться дальше, чем остальные.