Читать онлайн «Политические партии». Страница 119

Система прочных и долговременных союзов также способна преобразовать предшествующие схемы и сблизить многопартийность с двухпартийным режимом; по мере того, как складывается настоящая двойственность альянсов, многопартийность сближается с дуализмом партий. Но как бы то ни было, сплоченность и дисциплина внутри альянсов обычно ниже, чем в единых партиях, и, стало быть, власть правительства меньше, а свобода действий парламента — шире. Если один из участников союза в силу диспропорций численности или структуры занимает доминирующую позицию по отношению к другому, то сплоченность его может быть более значительной, а сходство с двухпартийной системой более полным. Менее ясен эффект централизации и дисциплины партий. С одной стороны, вследствие силы внутрипартийных связей, мешающей представителям различных партий реально сотрудничать в общем деле, указанные особенности партий затрудняют создание правительственных коалиций и придают им более поверхностный характер; но, г другой стороны, уменьшая влияние интриг и метаморфоз личных позиций парламентариев, они увеличивают их стабильность. Допустимо было бы сказать: в условиях многопартийного режима дисциплинированные и централизованные партии порождают относительно стабильные, но недееспособные правительства; партии недисциплинированные и децентрализованные — правительства более дееспособные, но и более нестабильные. Сравнение Третьей республики и первых шагов Четвертой довольно удачно иллюстрирует эту противоположность. До 1939 г. слабость партий допускала относительно однородные кабинеты, где деятели, вышедшие из самых разных политических образований, достаточно спокойно принимали власть общего руководителя в силу его личного престижа (Вальдек-Руссо, Клемансо, Бриан, Пуанкаре); некоторые правительства обладали реальным единством взглядов и достаточно большой дееспособностью: но недисциплинированность входивших в коалицию партий и нескончаемая игра личных интриг обрекали их на весьма значительную нестабильность. В 1945–1947 гг. жесткая дисциплина партий, наоборот, препятствовала какой бы то ни было однородности кабинета и реальной власти его руководителя, обрекая министров на бездействие; но та же самая дисциплина обеспечивала сплоченность большинства и приводила к стабильности правительств: вотум доверия был попросту немыслим. И все же сформулированные выше положения слишком прямолинейны и однозначны, чтобы с их помощью можно было бы адекватно выразить вечно движущуюся и изменчивую действительность.

При президентском режиме многопартийность имеет тенденцию скорее усиливать власть правительства и ослаблять власть парламента. Если президентская партия и партия парламентского большинства — разные, такое возрастание власти весьма заметно по сравнению с тем, что мы видим при двухпартийным режиме, ибо в обеих палатах вместо однородного и сплоченного большинства исполнительная власть имеет перед собой всего лишь разношерстную коалицию, что позволяет постоянно маневрировать, раскалывая и разобщая ее. Эта ситуация еще более выгодна для нее, чем в том случае, когда дуализм сочетается с отсутствием внутренней дисциплины партий; борьба между различными партиями еще сильнее, чем личностное соперничество внутри одной и той же партии (правда, в Соединенных Штатах внутренняя неоднородность партий так велика, что это различие почти не чувствуется). Если же президентский пост и парламентское большинство — в руках одной и той же партии, многопартийность дает правительству менее сильную власть, чем двухпартийность, поскольку президент не может использовать свой авторитет главы мажоритарной партии для того, чтобы оказывать давление на палаты. И все-таки правительство выглядит здесь неизмеримо сильнее, чем при парламентском режиме. Оно сохраняет те два свойства, которых в последнем случае многопартийность его лишает: однородность и стабильность. Парламент может противиться его законодательным проектам, но он не в состоянии ни отправить его в отставку, ни разобщить; правительство же, напротив, может через посредство поддерживающих его депутатов вести парламентские интриги с целью разрушить неугодные ему коалиции партий, преобразовать их по своему желанию, особенно с целью создания временных альянсов для поддержки какого-то конкретного проекта.

Еще более существенным образом многопартийность преобразует структуру президентского режима: она усугубляет его личностный характер. При дуалистическом режиме партии достаточны сильны, чтобы держать президента в определенных рамках; он выступает скорее в качестве лидера одной из них, нежели независимого лица. При многопартийном режиме, напротив, величественная фигура президента одиноко возвышается среди множества партий; его принадлежность к одной из них не сообщает ему никакого авторитета, поскольку речь идет о партии меньшинства, которая одна, сама по себе управлять не может. Доверие большинства народа, которое он олицетворяет, принимает личный характер. Ни одна партия не может рассматривать себя в качестве представителя всей страны — это дано только президенту. Сменяющееся одно за другим парламентское большинство — всего лишь результат межпартийных альянсов, ибо произвол штабов играет здесь не меньшую роль, чем итоги выборов; президент же по праву может претендовать на то, что избрав его, большинство народа ясно выразило свою волю. Естественное бессилие многопартийности с особой четкостью подчеркивается привилегированным положением президента — ведь лишь он один способен действовать аффективно и непрерывно. В силу естественного порядка вещей многопартийные президентские режимы имеют тенденцию к установлению личной власти, и занимающему президентский пост нужна немалая добродетель, чтобы устоять перед искушением, которое сама сущность системы делает почти непреодолимым. Понятие добродетели предполагает, впрочем, что личный характер власти рассматривается как зло; однако эволюция власти внутри партий убеждает, что такой подход постепенно утрачивает под собой почву.

До сих пор мы противопоставляли основанное на классификации секторов государственной деятельности горизонтальное разделение властей старому, традиционному делению на законодательную и исполнительную власть; это последнее деление, само по себе вертикальное, постепенно утрачивает свое значение в пользу нового подхода: различения функции правительственной и функции оппозиции. Сущностной характеристикой западной демократии является наличие организованной оппозиции, а демократии восточной — ее отсутствие. На протяжении истории можно было бы обнаружить многочисленные следы особой организации оппозиции. Этой идее соответствовало — по крайней мере при зарождении — учреждение в Римской республике должностей трибунов плебса, наделенных правом intercessio[19]. Позднее роль того же порядка по отношению к феодальным монархиям средневековья играла церковь. Начиная с XVIII века оппозиция больше не существовала в качестве какого-то отдельного учреждения; место оппозиционных институтов, создаваемых государством и направленных против собственно правительственных институтов, заняло противостояние самих этих институтов. «Ограничение власти властью», создание внутренней оппозиции правительству вместо оппозиции внешней преследовало ту же самую основную цель. Отделение законодательной власти от исполнительной первоначально порождено именно этой идеей: рядом с королем учреждалась ассамблея, призванная его ограничивать. Тщательное различение законодательных и исполнительных актов имело целью только легитимацию этого дуализма путем технического распределения функций: разделение труда стало следствием совершившегося разделения властей. Но однажды монарх исчез, и, поскольку опыт якобинцев показал всю опасность концентрации полномочий в руках Собрания, были найдены новые формы воплощения оппозиционной функции, обычно в виде внутреннего противостояния различных властных органов; именно этой идее и отвечала двухпалатность. Современное развитие политических партий вместе с изменением классического разделения властей преобразовало и функцию оппозиции, вновь олицетворив ее в отдельном органе, внешнем по отношению к правительству, партии меньшинства стали наследниками трибунов плебса.

Однако при однопартийном режиме внешней оппозиции не существует. Разумеется, в московском Верховном Совете можно обнаружить «беспартийных» депутатов, так же как в Национальном собрании Анкары после падения Фетхи-бея — «независимых» депутатов; но и те, и другие проходят по спискам партии и отобраны ею. При однопартийной системе настоящая оппозиция находится вне самой партии. Она обнаруживается в форме диссидентских фракций, течений меньшинств, более или менее свободно критикующих правительство на партийных собраниях; эти фракции и течения могут проявляться и на парламентском уровне, как мы это видели в Турции. В СССР организованные фракции внутри коммунистической партии продолжают существовать приблизительно до 1934 г.; во времена Ленина и в первые годы сталинизма они играли довольно значительную роль; в итальянской фашистской партии обычно можно было различить левую, правую и центр; в германской национал-социалистической партии до 1934 г. тоже наблюдались достаточно серьезные расхождения. С другой стороны, современная русская коммунистическая партия развивает довольно оригинальный вид оппозиции в форме «самокритики»: членов и руководителей партии всех уровней постоянно призывают самих критиковать свои поступки и вести счет собственным недостаткам. По правде говоря, этот прием больше напоминает публичную исповедь, нежели выступление оппозиции; он столь же мало имеет целью выразить сопротивление режиму, как и победить его. Самокритика, по-видимому, используется главным образом для того, чтобы добиться ортодоксии и неукоснительного послушания на всех уровнях; она дополняет систему чисток и исключений: подвергнуть себя «самокритике» означает признать свои провинности по отношению к руководству и тем заслужить право остаться в рядах партийной общности. Следовательно, в силу объективного положения вещей анализ влияния партий на роль оппозиции придется вести в основном на примере плюралистических режимов.