Читать онлайн «Том 6. Революции и национальные войны. 1848-1870. Часть аторая». Страница 112

Виктор Дюрюи после долгой жизни, посвященной ученому труду и организации новых педагогических учреждений, которые новый республиканский режим принял из его рук и счел возможным одобрить, скончался в декабре 1894 года, окруженный всеобщим уважением.

Фюстель де Куланж также начал с истории античности. Его Гражданская община древнего мира (1864) была настоящим откровением. История моральная и философская, но подкрепленная мелочной и почти героической добросовестностью в подборе фактов, бесконечное усердие при изучении текстов, но вместе с тем редкая сила синтеза и искусное расположение материала, — позволили Фюстелю дать в одном томе новое, точное и весьма правдоподобное объяснение самой сущности политической и религиозной жизни Греции и Рима и, так сказать, национального духа обоих великих народов[236].

В другом сочинении, более значительного объема, оставшемся незаконченным (История политических учреждений древней Франции), Фюстель с тем же литературным талантом, с еще более обширной эрудицией, с несколько, пожалуй, преувеличенной систематичностью бросил яркий свет на одну из самых темных областей всемирной истории и поставил перед своими преемниками грандиозную задачу, показав им, сколько еще остается сделать на этом поле, лишь наполовину обработанном им самим.

Подобно двум предшествующим историкам, Гастон Буасье тоже начал с изучения древности, но почти никогда не выходил из этих рамок. Его первая книга Цицерон и его друзья, обаятельно написанная, была наполовину литературной критикой, наполовину анекдотической историей. Она составила автору хорошую репутацию; нужно было поддержать ее, и Буасье ее укрепил. Оппозиция при Цезарях, Римская религия от Августа до Антонинов, Конец язычества на Западе — являются своего рода историей нравственных понятий в древнем Риме, дополняют и разъясняют труды Ренана, тем более, что сочинения Буасье настолько же далеки от современных интересов, насколько мысль Ренана естественно с ними связана. Буасье продолжал до восьмидесятилетнего возраста свои исследования в области античного духа и делал в этой области открытия, равно интересные как для историка, так и для моралиста. Время от времени он совершал экскурсии по местам, где обитали его любимые герои, и привозил оттуда выходившие серией Археологические прогулки, в которых научный интерес соединяется с очарованием красиво изложенных путевых впечатлений.

Ораторы и критики. Блестящие ораторы, правда, в не очень большом числе, также встречались в эпоху Второй империи. За правительство стоял хитрый и ловкий краснобай Руэр, изъяснявшийся языком часто неправильным, но порой пылким. Он был очень изобретателен по части убедительных доводов и метких возражений. Оппозиция, численно слабая, но богатая талантами, насчитывала в своих рядах мощного и едкого Жюля Фавра, очень крупного оратора, быть может слишком старательного, с красноречием несколько нарочитым, отзывавшим риторикой, но говорившего прекрасным и сильным языком, который напоминал ораторов Реставрации. Чуть-чуть ниже его стояли остроумный и иронический Пикар, мрачный и мелодраматичный Эжен Пельтан, не лишенный в качестве верного ученика Ламартина известного ораторского подъема, гибкий, ловкий и находчивый Жюль Симон, способный усвоить любой тон — от самой остроумной и язвительной насмешки до самого возвышенного красноречия. Не забудем также, что Тьер, сохраняя полнейшую независимость, предоставил к услугам этой оппозиции свой опыт и свой ораторский талант, выраставший с годами. Наконец, Эмиль Оливье, долго принадлежавший к оппозиции, потом присоединившийся к правительству, когда ему показалось, что он может создать «либеральную империю», и в той и в другой роли всех удивлял и чаровал своим легким, гармоническим красноречием, изливавшимся в плавных периодах, блестящих, образных, быть может излишне цветистых, но ласкавших и обольщавших одновременно слух и ум.

Эта эпоха была вместе с тем цветущей порой литературной критики. Сент-Вёв, который в 1850 году насчитывал уже двадцать лет литературной деятельности, находился, однако, между 1850 и 1869 годами в полном расцвете таланта, в полной силе влияния и в полном сиянии славы. Он начал, как все, стихами, большей частью плохими; потом попробовал Очинить роман Чувственность (1834). Роман стоил не многом больше, чем стихи, однако в нем уже сказывался ум, необычайно способный к психологическому анализу. Он кончил тем, что ушел целиком в историю литературы и в критику и сделался мастером в обеих областях. История Пор-Рояля[237], законченная только в 1860 году, но в значительной части изданная еще в царствование Луи-Филиппа, очень плохо скомпонована: в бесконечных отступлениях в сторону автор связывает весь XVII век с историей одного монастыря, придавая этому монастырю значение, какого он, быть может, не имел, или сообщая светскому XVII веку сектантский характер, что, может быть, не отвечает действительности. Но, указав раз навсегда на этот недостаток, приходится признать Пор-Рояль произведением, исполненным обширной учености, глубокой психологии, проницательной и справедливой критики, словом — почти великим произведением, одновременно историческим и философским. Кроме того, Сент-Бёв печатал

В различных журналах и обозрениях статьи, объединенные впоследствии в сборниках Литературные портреты и Современные портреты. Статьи эти, отличавшиеся серьёзным характером, были все же несколько испорчены романтизмом, влиянию которого, впрочем отнюдь не чрезмерному, подвергся Сент-Вёв; они до тонкости разрабатывали все детали и полны были тех оттенков, без которых истина неуловима и критика невозможна; но вместе с тем они были слишком тщательно обработаны, писались слишком медленно и, вероятно, переделывались много раз; они были продуктом изучения и искусства, причем автор был вечно недоволен собственными достижениями; они были перегружены деталями, затемнявшими основные мысли. В 1850 году, приглашенный вести еженедельный литературный фельетон в ежедневной газете, Сент-Бёв был вынужден писать быстрее, меньше оглядываться назад и прямее итти к цели. «Он будет писать хорошие статьи, — говорили люди, понимавшие толк в этом деле и знавшие Сент-Вёва, — ему нехватит времени их портить». Это была правда. Еженедельный литературный фельетон Сент-Вёва, писавшийся с необычайным трудолюбием в течение двадцати лет подряд, превратился в Понедельничные беседы — обширнейший сборник метких литературных заметок и правильных и умных литературных идей, и даже нечто большее: Сент-Бёв писал по вопросам политической истории, истории морали, социологии, истории литературы и современной критики. Не много найдется важных общих вопросов, которых он не коснулся хотя бы мимоходом; не много крупных литературных имен, не считая бесконечного множества малых и даже бесконечно малых, чьего творчества он не рассмотрел и не изучил бы наряду с подробным обсуждением литературных проблем. Начав с изучения сенсуалистов XVIII столетия, привлеченный и очарованный мощной и напряженной нравственной жизнью янсенистов, так что одно время его можно было даже принять за христианина, Сент-Бёв возвратился позднее к своеобразному позитивизму, мало отличавшемуся от его первоначальных умонастроений, и в глубине души всегда оставался если не скептиком в грубом смысле слова, то во всяком случае человеком, который воздерживается от окончательных суждений и усваивает чужие взгляды лишь настолько, насколько это нужно для их понимания. Его влияние на Тэна и вообще на всех историков н критиков, выступивших после него, как и следовало ожидать, было весьма значительно. Он их научил уважению и страстной любви к истине, а также важности моральных изучений в деле литературной критики, которой они дают основу и душу.

Вокруг Сент-Вёва группа блестящих критиков, не разделяя его славы, привлекала, однако, внимание французской и даже европейской читающей публики.

Жюль Жанен, уже очень известный между 1830 и 1840 годами, вступил в 1836 году в редакцию Журиаль де Деба, где оставался вплоть до 1874 года в качестве литературного и главным образом театрального критика. Одаренный легким и капризным умом и большим остроумием, владея стилем гибким, колоритным, многокрасочным и пестрым, часто очень безвкусным, порой очаровательным и всегда занимательным, он не переставал беседовать с двумя поколениями читателей о старой литературе, о современной литературе, о театре и о фантазиях самого г-на Жанена; его очень любили вплоть до того дня, наступившего довольно поздно, когда он потерял свою легкую и непринужденную грацию и сохранил только основу, которая была у него слаба. Это был человек выдающийся и блестящий, но опасный образец для подражания. Тем временем Монтегю в Ревю де дё Монд, как раз наоборот, выказывал солидные познания, большую силу ума, истинную оригинальность самостоятельной мысли и вообще был достойным преемником Гюстава Планша. Основательно знакомый с иностранной литературой, особенно английской, обладавший широким умственным кругозором и хорошим вкусом, основанным на солидных принципах, — он был самым подходящим человеком, чтобы говорить о литературе с людьми, уже знавшими в ней толк.