Читать онлайн «Погадай на дальнюю дорогу». Страница 60

На сей раз Сеньку, по его же собственному выражению, «забрало до косточек». Целый месяц он каждый вечер появлялся у Осетрова, сорил деньгами, оставлял в хоре солидные суммы и дарил хихикающей девчонке бриллиантовые серьги и кольца с изумрудами. Маргитка, однако, держалась стойко: Митро велел ей «повременить». Он рассчитывал получить с Паровоза за дочь не меньше тридцати тысяч, но понемногу стало очевидно, что скопить такие деньги Сенька не в состоянии. Он слишком любил шумные кутежи, большую карточную игру и публичные дома и запросто проматывал в два-три дня огромные суммы, «взятые» в очередном магазине. Однако к цыганам Семен по-прежнему приезжал запросто, дарил Маргитке золото, звал с собой в Крым. Та смеялась, не говорила ни «да», ни «нет» и, по мнению цыган, сама была немного влюблена.

Стоило Илье подумать про Маргитку – и девчонка тут же появилась на лестнице. И ведь слышала, чертова кукла, прекрасно слышала, как подъезжали господа, подняла весь дом, впереди всех кинулась переодеваться и устраивать прическу – и все равно замедлила шаг и остановилась посреди лестницы как громом пораженная, раскинув руки:

– Да боже ты мой, радость-то какая! Семен Перфильич, солнце мое непотухающее, вот не ждала! Думала уж, позабыл ты свою Машку, Семен Перфильич, свет мой, позабросил...

В ее голосе зазвенели самые настоящие слезы, и Илья в который раз поразился: ну и артистка! Если бы не видел, как она тогда на Сухаревке посылала этого Сеньку ко всем чертям, – подумал бы, что она по нем ночей не спит.

Сенька вскочил как поджаренный, забыв про своих «господ-сочинителей»:

– Машка! Тебя позабыть! А ну-ка, иди ко мне, иди сюда! – Он взлетел по лестнице, прыгая через три ступеньки. – Позволь-ка ручку...

– А целуй обе! – милостиво разрешила Маргитка, протягивая руки ладонями вниз.

Сенька поочередно приложил их к губам, а затем легко подхватил девчонку и понес вниз. Проходя мимо Митро, весело подмигнул:

– Не в обиде, Дмитрий Трофимыч?

– Да бог с тобой, Семен Перфильич... Была бы девка рада... – равнодушно буркнул Митро, но в глазах его скакали веселые чертики.

Внизу Маргитка вырвалась:

– А ну пусти... Пусти, говорю, по порядку же все надо! Эй, бокал мне! Вина! Живо!

Не попросила – приказала, но откуда-то в ту же минуту появилась серебряная чарка на покрытом шалью подносе. Взяв поднос в руку и подбоченившись, Маргитка запела «величальную»:

Хор подхватил. Следя за Маргиткой, Илья краем глаза заметил, что по лестнице медленно спускается Дашка с гитарой в руке. Нахмурившись, он отошел к жене:

– Зачем ты ее разбудила? Без нее обошлись бы, пусть бы спала.

– Я не будила, – удивленно отозвалась Настя. – Это, верно, Маргитка, они же в одной комнате спят.

Илья быстро подошел к лестнице, протянул дочери руку, но та уже уверенно спустилась сама и, присев на ступеньку, начала настраивать гитару. Маргитка, уже закончившая величать, заметила ее:

– Э, Дашка, иди сюда! Это, господа, моя сестра троюродная из Оскола, Дарья Ильинишна, прошу любить и жаловать. Сейчас мы с ней вам петь станем!

Сенька взглянул на Дашку, и взгляд его стал растерянным, когда он заметил ее немигающие глаза. Наклонившись к Маргитке, он тихо спросил что-то, та кивнула. Быстро подойдя к Дашке, села рядом с ней на ступеньку лестницы, зашептала ей на ухо. Дашка молча взяла аккорд на гитаре, и девушки вдвоем запели «Успокой меня, неспокойного».

С первых же нот Илья убедился, что Маргитка сделала большую ошибку, решившись петь в дуэте с Дашкой. И хотя Дашка старалась как могла придержать свой голос и даже нарочно понижала его на самых сильных нотах, все равно было ясно, кто из них певица, а кто – так, изображает из себя таковую. Маргитка хмурилась, морщила нос и, наконец, прямо посередине песни решительно сказала:

– Так, все!

Дашка умолкла, пожала плечами. Маргитка расхохоталась на весь зал:

– Хватит, говорю, тоску разводить! Господа повеселиться приехали, тоску разогнать, а мы тут воем, как шавки на луну... Эй, Яшка! Гришка! Петя! Давайте нашу переулошную, Семена Перфильича любимую!

Молодые гитаристы с готовностью сорвались с места. Еще не успели вступить гитары, а Маргитка уже запела, уперев кулаки в бока и откидываясь назад, глядя прямо в лицо Паровоза зелеными недобрыми глазами:

– Это еще что? – изумленно спросил Илья у Митро. Тот в ответ пожал плечами, невесело усмехнулся:

– Вот такое теперь поем, морэ... Ей-богу, иногда как вспомнишь, как Настька со Стешкой на два голоса «Не шумите, ветры буйные» или «Не смущай» выводили, просто сердце кровью обливается! А что поделать? Каков спрос, таков и товар...

Илья только махнул рукой. Автоматически продолжая наигрывать на гитаре нехитрую мелодию, глядел на то, как Маргитка бросается в пляску и, разошедшись, бьет дробушки по-русски, выставив вперед острые локти и блестя зубами.

Паровоз смотрел на нее, улыбался все шире... и вдруг сорвался с места, как пружина, взвился в пляске, завертелся вокруг Маргитки, дробя каблуками пол. Цыгане хором подхватили припев незамысловатой песенки:

Под конец пляски Сенька схватил Маргитку на руки, вместе с ней повалился на диван, поцеловал под сумасшедший хохот девчонки, и у Ильи еще сильнее заскреблось под сердцем. Понимая, что думает глупости, что девчонка старается для хора, делает деньги, что даром ей не нужен этот Сенька, он все-таки не мог избавиться от непонятной досады. Чтобы не смотреть на обнимающуюся с Паровозом Маргитку, Илья отошел к окну, сел на подоконник. От нечего делать принялся разглядывать «господ-сочинителей», не принимающих участия в веселье и о чем-то тихо разговаривающих за столом. Вернее, говорил один из них, тот, что был помоложе, с буйной шевелюрой рыжеватых волос и голубыми навыкат, как у лягушонка, глазами. Записная книжка лежала, раскрытая и забытая, перед ним, а карандашом молодой человек размахивал, как дирижерской палочкой.

– А вы отговаривали меня сюда идти, Владислав Чеславыч! Я всегда говорил, что цыгане – это чудо нашей эпохи. И прелесть что за девушка эта Маша! Живая, удивительная, влюблена в нашего героя...

– И не удивительная, и не влюблена, – брюзгливо перебил его собеседник, человек лет сорока с острым лицом, сильно испещренным морщинами, и лысиной, проглядывающей в гриве темных, зачесанных назад волос. – Не быть тебе вторым Толстым, мой друг, слишком ты восторжен. Покажи этой Маше сотенный билет – и она тебе изобразит еще не такую вселенскую страсть.