Читать онлайн «Дорога на простор». Страница 60

В 1646 году березовские служилые люди отбили на "погроме воровской самояди" у самого устья Оби русский панцирь. На одной медной мишени его был изображен двуглавый орел, а на другой буквы, в которых узнали инициалы князя Петра Ивановича Шуйского. Кольчугу Шуйского привезли в Москву, в Оружейную палату. Почти триста лет пролежала она там. В 1925 году проф. С.В.Бахрушин высказал предположение, что это и есть "низовой" панцирь Ермака [С.В.Бахрушин. "Кольчуга князя П.И.Шуйского", в "Сборнике Оружейной палаты". М., 1925 г.].

Грозный подарил "князю Сибирскому" кольчугу воеводы Шуйского участника многих славных походов своих, убитого в битве с поляками близ Орши в 1564 году, отца псковского героя.

Если это так, то, значит, в Москве хранится единственный безмолвный свидетель смерти легендарного атамана, вместе с его телом опустившийся в холодные и мутные воды Иртыша...

Под Тобольском есть деревушка Котина, живут в ней многие семьи Котиных, потомков ермаковского казака.

В Новочеркасске стоит стоит памятник донскому казаку Ермаку.

В Тобольске на крутой горе, далеко видный и по Иртышу, и по Тоболу, высится обелиск серого мрамора. На нем надпись: "Ермаку, покорителю Сибири".

И во многих местах - на Урале, в Сибири и даже в Казахстане - из поколения в поколение передаются рассказы о Ермаке, и люди с гордостью говорят, что они _т_о_г_о _к_а_з_а_ц_к_о_г_о _к_о_р_н_я_.

По всему простору нашей родины поет народ песни о Ермаке.

Высшей, почти беспримерной чести удостоил народ казака, погибшего в шестнадцатом веке и всего-то действовавшего на исторической арене три-четыре года: народное сознание соединило его с былинными богатырями.

Вот он едет на коне:

Поскоки его были по пяти-то верст,

Из-под копыт конь выметывал

Сырой земли по сенной копне...

Ермак - племянник Ильи Муромца. Вместе с Ильей служит Ермак во Владимире, обороняет русскую землю от Мамаева нашествия.

Когда туго пришлось Грозному под Казанью, сошлись Ермак, Степан Разин и боярин Никита Романович, подошел к ним и Емельян Пугачев.

Они думали-гадали думу крепкую,

Думу крепкую за единою:

- Мы Астрахань-городочек пройдем с вечера,

А Саратов-городочек на белой заре,

А Самаре-городочку мы поклонимся,

В Жигулевских горах остановимся,

Шатрики раскинем шелковые,

Приколочки поставим дубовые.

Сядемте, братцы, позавтракаемте,

По рюмочке мы выпьем - поздравствуем,

По другой мы выпьем - песнь запоем,

Погуляем да в путь пойдем

Под Казань-городок!

Во многих песнях и былинах вместе гуляют, вместе думу думают, вместе бьются с врагами, вместе пируют, пьют мед и зелено вино три могучих атамана: Ермак, Разин, Пугачев. По Ермакову пути, по Каме, плывет Стенька. И вместе горе делят: кручинится казак в азовском плену, и казак этот - то Разин, то Ермак. На многое намекает это скрещение в народном сознании судеб казацкого вождя XVI века и вождя вольницы Разина - того, о ком говорили:

- Стенька - это мука мирская.

Есть знаменательная песня:

"Я пришел к тебе, Грозный-царь, с повинной,

Я шатался-мотался, Ермил,

По чисту полю и по синю морю,

Разбивал я, Ермил, бусы-корабли

И таксырские, и бусурманские,

А больше корабли государевы..."

Да возговорил один думчий боярин:

"Еще мало нам Ермила казнить-вешати".

"Злой боярин, не царский думчий!

Без суда хочешь меня казнити-вешати!"

Богатырская его сила поднималася,

И богатырская его кровь разгоралася...

Он, поется в песне, отрубил голову боярину: она

По царским палатам покатилася.

Ермак в беде сидит, бедой крутит,

А думчие боярушки испугалися,

Из царских палатушек разбежалися...

Вот идет на разбойника Ермака царская рать. И он, племянник Муромца, говорит ей слово, небывалое в древнем былинном эпосе, слово народного вождя - не разбойничье:

Гой вы еси, солдаты хорошие, слуги царя верные!

Почто с нами деретесь, корысть ли от нас получите?

Вслушаемся в это. И мы поймем, что _с_в_о_е_г_о_ видит народ в Ермаке - могучего сына и заступника, одного из тех немногих, в ком как бы воплощена сила и правда народная.

Но иным, особым был путь Ермака от пути Разина и Пугачева. И об этом не забывает народ-песнетворец, даже скрещивая, даже переплетая их судьбы. Что же это за путь? Подвиг во славу всей родной земли: так отвечает народ. И богатыря-строителя Русской земли чтит в Ермаке.

Не походом завоевателя-колонизатора, но делом доблести и поисками правды народной считает он "взятие Сибири". Вот почему все события этого "взятия" стали песнями и как живые донесены до нас такие подробности, о которых молчат летописи.

И прижизненная, и посмертная судьба Ермака необычайны.

Совершенное им уже современникам казалось чудесным.

Он стал мифом к половине XVII столетия, всего через пятьдесят лет после своей смерти.

Разителен контраст между непоколебимой, уверенной, повсеместной (не только в Ермаковых местах, не только на Урале и в Сибири) народной памятью о Ермаке, славой его и необычайной скудостью письменных, книжных, вошедших в историю сведений о нем.

По страницам гимназических учебников Ермак проходил тих и светел, и от лат его распространялось сияние. Он никогда не ел скоромного, проводил время в молитвах вместе с добродетельными своими казаками и благочестивые видения являлись ему еще чаще, чем орлеанской девственнице под старым каштаном в Домреми.

- Русский Кортес! Русский Пизарро! - восклицали ура-патриотические книжки.

Впрочем, в других книжках Ермак изображался простым приказчиком, покрученником Строгановых: свистнули хозяева - бросил разбой на Волге, хоть и понаторел на нем, и послушно явился; мигнули - вот он пошел взял Сибирь.

Как некогда в Греции семь городов спорили о рождении Гомера, подобно этому много мест могут оспаривать право называться родиной Ермака.

Он - коренной донской казак, из понизовых. Он - уралец. Он - волгарь. Он - выходец из Сольвычегодска, из устюжских или даже из Суздальских краев.

На Дону он, видимо, во всяком случае был. Несомненна "гульба" по Волге. Есть известия о службе Ермака в войсках Грозного, на ливонской войне.

Сохранилось описание наружности Ермака.

Но вот имя "Ермак" - откуда оно, что обозначает? Сколько изощреннейших языковедов трудилось в поте лица, осмысляя непонятное имя! И народ тоже давно уже не понимает его: вот почему оно всячески видоизменяется в позднейших песнях.

Ермак - это Ермил, Ермолай, Еремей или даже Герман! Но не Ермил, не Ермолай, не Еремей и не Герман, а именно странное, нехристианское имя "Ермак" стояло в самом первом по времени и притом церковном известии поминальном синодике, который составил в 1621 (или 1622) году, по свежей еще памяти, Киприан, ученый архиепископ сибирский, бывший архимандрит Новгородского Хутынского монастыря. Он-то знал, конечно, на зубок православные святцы и тоже, верно, поломал голову над языческим Ермаком, прежде чем поставил его в своем синодике!

Есть известие - оно пошло от поздней Черепановской летописи, - что Ермака звали Василием: Ермак остается прозвищем.

Увы! Историки разглядывали в Васильи-Ермаке славного рязанского атамана Василья Уса.

Итак, все, что мы знаем: Ермак - это Ермак.

Докопались, что на волжском жаргоне ермак - это ручной жернов или артельный котел. Так, в руках иных историков, обладающих полетом воображения, биография Ермака обогатилась новым штрихом: до своего атаманства Ермак был кашеваром.

В те времена многие люди, вместе с "молитвенным" именем, носили второе имя - прозвище. Иногда это было тоже христианское имя, иногда меткая кличка. Под этим прозвищем и слыл человек. О "молитвенном" его имени нередко и не вспоминали.

У вольных же казаков находилась еще причина сменять имя. Попав в "поле", человек как бы родился заново. Он скидывал посконный армячишко (недаром, по поговорке, казаки "добывали зипуны"), а вместе с ним - и прежнее прозвание. Когда поймают воеводы казака, не допытаются, чей человек. Новое имя укрывало...

Все же у всех Ермаковых атаманов-помощников мы знаем настоящие имена. Только у самого Ермака никому не удалось отыскать другое имя. Так и пришлось петь три века вечную память ватажному котлу или ручному жернову...

Есть историки, которые сомневаются и в отчестве Ермака. "Тимофеевич" тоже кажется им мифическим заимствованием у Степана Тимофеевича Разина. Впрочем, этому гиперкритицизму можно противопоставить прямое упоминание о "волских казаков атамане Ермаке Тимофееве" в грамоте Грозного Максиму и Никите Строгановым от 16 ноября 1582 года.

"Написание", составленное старыми казаками, товарищами Ермака, через тридцать пять лет после его смерти послужило первоосновой, "протографом" для Киприанова синодика и для позднейших летописей. Но протограф утерян, и мы знаем только летописи.

В 1636 году сочинил такую летопись архиепископский дьяк Савва Есипов - Есиповская летопись понадобилась для оправдания предположенной канонизации Ермака, превращения его в святого.