Читать онлайн «Химеры старого мира. Из истории психологической войны». Страница 37

Сотрудникам газет, не угодившим начальству, угрожало исключение из списка журналистов и полная невозможность найти работу по специальности, а при более тяжких «проступках» — отправка в концлагерь, Впрочем, подчиняя себе прессу, Геббельс стремился к тому, чтобы внешне не была вполне ясной степень «унификации». Так, при разгроме и закрытии в 1933 году большого числа нефашистских газет была оставлена либеральная «Франкфуртер цейтунг» (продолжавшая выходить до августа 1943 г.). Она сохранила отчасти свою прежнюю либеральную фразеологию, в которую, однако, облекалось чисто нацистское содержание. Геббельс предоставил такое особое положение «Франкфуртер цейтунг», поскольку ее широко читали за границей, а также в кругах германской интеллигенции. Газета, таким образом, превратилась в орудие воздействия на те слои, которые слабо воспринимали открытую фашистскую пропаганду.

В 30–е годы приобретает большое значение радиопропаганда. Систематически политическая пропаганда по радио в Англии велась с 1932 года (так называемая «имперская служба» английского радиовещания). Франция начала передачи для своих колоний еще в 1931 году. Особый размах приобрела радиопропаганда в фашистских государствах, рассчитанная не только на население этих государств, но и на зарубежную аудиторию. Так, итальянские радиостанции передавали программы на 18 языках[285].

Радио стало в руках Геббельса наряду с прессой главным орудием в психологической войне против немецкого народа и народов других стран.

Объектом зарубежной пропаганды Геббельса были в первую очередь 27 миллионов немцев, проживавших тогда за пределами германских границ, и, конечно, народы тех стран, которые должны были стать жертвами нацистской агрессии.

Часто нацистская пропаганда механически использовала приемы, приносившие результаты внутри Германии, в материалах, рассчитанных на зарубежного слушателя и читателя, что сильно снижало ее эффективность даже там, где у Геббельса были все основания рассчитывать на успех — прежде всего путем использования страха правящих классов перед коммунизмом.

Гитлеровцы пришли к власти, усиленно раздувая кадило антикоммунизма. Поддержание антикоммунистического психоза внутри Германии стало для них формой укрепления своего кровавого господства, подавления всякой оппозиции перевооружению Германии и выторговывания все новых и новых уступок от реакционных кругов западных держав во имя укрепления рейха как оплота против большевизма. В рамках этого политического курса и была замыслена и осуществлена преступная провокация — поджог германского рейхстага, который должен был создать предлог для развязывания кампании террора против всех противников нацизма. Инсценировка процесса над коммунистами, которых лживо обвинили в поджоге, была призвана придать бешеной пропагандистской кампании международный характер, превратить ее в постоянно действующее орудие гитлеровской политики агрессии. Как известно, события на процессе развернулись совсем не так, как рассчитывали Гитлер, Геринг и Геббельс. Для истории психологической войны интересно отметить, что эту пропагандистскую кампанию, начатую Геббельсом для усиления власти нацистов, через четверть века попытались повторить в Западной Германии для их реабилитации.

В мае 1967 года в печати среди массы текущих новостей промелькнуло сообщение из Западного Берлина — местный суд по просьбе некоего ван дер Люббе пересмотрел дело его брата Маринуса, казненного в январе 1934 года гитлеровцами по обвинению в «государственной измене и умышленном поджоге, угрожавшем жизни людей»[286].

С Маринуса ван дер Люббе было снято обвинение в государственной измене и оставлена лишь ответственность за признанный неоднократно им самим поджог зданий рейхстага.

Люди старшего поколения читали о ван дер Люббе в газетах во время Лейпцигского процесса, происходившего с 21 сентября по 23 декабря 1933 года; другие знали о нем из исторических работ. Почему же все‑таки почти через четверть века после судилища в Лейпциге западноберлинская юстиция проявила заинтересованность в частичном оправдании этого голландского анархиста, умственного дегенерата, вольно или невольно сыгравшего на руку фашистским провокаторам? Чтобы ответить на этот вопрос, надо вернуться на несколько лет назад.

В 1959 году и начале 1960 года известный западногерманский журнал «Шпигель» опубликовал в ряде номеров работу о поджоге рейхстага, написанную, как было сказано, «на основании рукописи» Фритца Тобиаса, в то время правительственного советника земли Нижняя Саксония в ФРГ[287].

Она подана как разоблачение «исторической легенды». Нет, не о поджоге 27 февраля 1933 года рейхстага коммунистами. С этой лживой выдумкой фашистов было покончено тогда же, в памятном 1933 году. Георгий Димитров, арестованный германскими фашистами, не оставил камня на камне от этого клеветнического вымысла, изобретенного гитлеровцами.

«Шпигель» и не пытался прямо пересказать ложь гитлеровцев. Он «только» стремился оправдать самих нацистов, которых Димитров перед всем миром заклеймил как действительных поджигателей!

Что же старались представить в виде «легенды» реакционные журналисты и историки в ФРГ, обращаясь к материалам Лейпцигского процесса? «Шпигель» дает на это прямой ответ. Ему бы хотелось отрицать неопровержимый факт поджога рейхстага гитлеровцами, который неразрывно связан в сознании человечества с разжиганием фашистской Германией пожара второй мировой войны. Именно поэтому в отравленной ядовитыми парами милитаризма и реваншизма атмосфере Западной Германии и родилось стремление изменить вердикт истории, смыть с нацистской банды клеймо поджигателей рейхстага. И все это, разумеется, проделывало» якобы исключительно в интересах исторической истины, с лицемерными ссылками на то, что репутация гитлеровских преступников, мол, все равно не изменится от того, являются ли они поджигателями рейхстага.

Кто же тогда подпалил здание рейхстага? Ответ Фритца Тобиаса — и многих последовавших по его стопам в боннской публицистике — категоричен: Маринус ван дер Люббе, и только он один. Именно он пробрался (не замеченный никем!) в рейхстаг и поджег его с помощью принесенных материалов сразу в тридцати и более местах. Причем все это проделал полуслепой человек почти на глазах у почему‑то ослепшей охраны![288]

К великому сожалению для новейших опровергателей «легенды», им очень мешают усилия, предпринимавшиеся накануне и во время Лейпцигского процесса теми самыми гитлеровцами, для реабилитации которых и были затеяны все эти мнимые поиски исторической истины. Сообщив об аресте ван дер Люббе, нацисты поспешили объявить его членом Голландской компартии и (заодно, чтобы обосновать волну кровавого террора, развернутого не только против коммунистов, но и против социал — демократов) «имеющим связи» с социал — демократической партией Германии[289].

Германские полицейские власти, осуществляя задуманную антикоммунистическую провокацию, усердно собирали свидетельства того, что ван дер Люббе не действовал, да и не мог действовать, в одиночку. Подобное доказательство было необходимо подручным Геринга и Геббельса, чтобы обосновать сфабрикованную ими ложь: голландец «совершил поджог по заданию компартии с целью дать сигнал к свержению в Германии существующего строя». Слишком поздно сообразили заправилы процесса, что эти розыски сообщников ван дер Люббе — в условиях, когда Димитров и его соратники беспощадно разоблачали нацистские фальшивки, когда немецкие коммунисты, не только рискуя, а прямо‑таки жертвуя жизнью, давали правдивые свидетельские показания на суде — могут привести к самым неожиданным и неприятным для нацистов открытиям. Димитров сразу же и до конца использовал этот промах врагов, что помогло внести ясность в вопрос, кто являлся поджигателем рейхстага.

Димитров еще при чтении обвинительного акта обратил внимание на одно обстоятельство, которое потом было подтверждено показаниями всех свидетелей — крайне быстрое распространение огня. Менее чем за полчаса пламя охватило массивное каменное здание, в котором не было легковоспламеняющихся предметов, обрушился даже стеклянный купол над залом пленарных заседаний, и огонь вырвался наружу. Вызванные в середине процесса три эксперта дали заключение, что рейхстаг был подожжен несколькими лицами, действовавшими очень умело и с помощью многих технических средств (например, большого количества жидкого горючего и различных химических препаратов, от которых только и могли быстро загореться обшивка стен зала заседаний и дубовая мебель). Критически анализируя свидетельские показания, в том числе и явно сфабрикованные данные допроса ван дер Люббе, на предварительном следствии, Димитров установил, что в здании рейхстага были произведены два поджога. Один небольшой пожар был действительно вызван ван дер Люббе в помещении ресторана при помощи угольных разжигалок, салфеток, занавесок. Но этот небольшой пожар, который бы погас сам собой, не имел отношения к поджогу, от которого пламя охватило все здание. Главный пожар был вызван поджогом в зале пленарных заседаний с использованием технических средств[290].