Читать онлайн «Том 3. Время реакции и конситуционные монархии. 1815-1847. Часть первая». Страница 86

Вслед за установлением этих правил, из которых иные напоминают указы Иосифа II, король приказал закрыть множество школ, особенно те, которые были открыты братьями христианского учения, игнорантинцами или тайными иезуитами в Динане, Намюре, Льеже и Турнэ. Когда в декабре 1826 года бельгийские клерикалы в генеральных штатах ополчились против новых мероприятий короля, правительству удалось привлечь на свою сторону либералов До-транжа и Рейфена. Эти два оратора, которые, впрочем, вскоре перешли в голландский лагерь и приняли звание членов государственного совета, осыпали «скуфейников» едкими сарказмами, и министры ван Маанен, Губо, директор католического культа, и ван Гоббельскрой одержали полную победу. Однако во время этих прений обнаружился тревожный симптом, на который в ту минуту не обратили внимания: один из клерикальных вожаков, Герлах, из других вольностей сделал вывод о свободе преподавания и тем перенес борьбу на такую арену, которая представляла серьезную опасность для правительства.

Конкордат 1827 года. Король, довольный своей победой, решил задобрить бельгийское духовенство некоторыми уступками. Уже два или три года он вел переговоры с римской курией о заключении конкордата, сходного с французским, под сенью которого бельгийские провинции жили с 1801 по 1816 год. Граф Селль, назначенный посланником в Рим, успешно довел до конца это щекотливое дело, и 18 июня 1827 года было заключено соглашение: к пяти епископским кафедрам, уже существовавшим в королевстве, было прибавлено еще три (Брюгге, Амстердам и Буа-ле-Дюк); епископ или архиепископ избирается капитулом по списку, составленному им предварительно, и утверждается папою, причем король вправе вычеркнуть из списка неугодных ему кандидатов. При известии о заключении конкордата бельгийские католики принялись славословить короля Вильгельма, и многие депутаты беспрекословно вотировали бюджет, чтобы выразить королю свою признательность. Но это настроение было недолговечно. Когда папа буллою 17 августа заявил, что преподавание в семинариях должно быть всецело подчинено власти епископов, король в циркуляре губернаторам провинций сделал на этот счет некоторые оговорки, и введение конкордата было отложено. Агитация клерикалов тотчас же возобновилась с удвоенной силой.

В 1828 году многообразные неудобства, с которыми была связана уния между Голландией и Бельгией, стали очевидны для всех. Со всевозможных точек зрения и в самых различных областях жизни между нуждами и желаниями обеих народностей обнаруживался глубочайший контраст. Король Вильгельм не сумел слить оба народа воедино: ублюдочную нацию создать невозможно. Чтобы достигнуть объединения, по крайней мере внешнего, ему пришлось подвести Бельгию под голландский уровень. Он увидел себя вынужденным организовать такое правительство, которое было, по выражению Герлаха, «Голландией в действии». Этот режим с каждым днем становился все ненавистнее и нестерпимее для бельгийцев. Он неминуемо должен был рухнуть в самом скором времени.

Бельгийские партии. Одно обстоятельство способствовало сохранению голландского владычества, именно — разделение бельгийцев на две большие партии, которые ненавидели друг друга и которые существуют поныне, не слагая оружия: партию либеральную и партию клерикальную, или католическую. Почти все бельгийцы были католикамп, но в то время как одни из них страшились засилья духовенства и вдохновлялись принципами французской революции, другие во всеуслышание выражали самые нетерпимые и ретроградные убеждения. Либералы устами Дотранжа в декабре 1825 года говорили: «Государь, защищайте нас от иезуитов, но освободите от налога на помол!» Напротив, клерикалы на все смотрели глазами своих священников и мечтали об упрочении за католицизмом привилегий государственной религии. Между публицистом Луи де Поттером и адвокатом Жандебьеном — передовыми либералами — и Герлахом или Секюсом — ораторами клерикальной партии — залегала бездна. От правительства зависело оставить эту бездну зияющей и парализовать бельгийскую оппозицию путем раздробления ее на две части. Дебаты по поводу законов о народном образовании показали, что эта политика легко осуществима и что небольшими уступками можно привлечь часть либералов на сторону правительства. Но Вильгельм I не умел или не желал этого видеть; он не отказался ни от одного пункта своей политической, хозяйственной и религиозной программы. Он не дал серьезных ручательств ни либералам, ни клерикалам, и в конце концов объединил против себя тех и других. Умеренные, вроде Сильвена ван де Вейера, Ж.-Б. Нотомба, виконта Вилена или адвоката Лебо, явились посредниками между обеими партиями и заклинали их забыть взаимные предубеждения и обиды, чтобы сообща настаивать на удовлетворении своих требований. Герлах дал лозунг союза, объявив неразрывно связанными свободу культов, свободу печати и свободу обучения; бельгийцы приняли эту теорию, и с 1828 года они сгруппировались в одну партию под одним знамепем — свободы совести, слова и преподавания.

Бельгийский союз и правительство (1828–1830). Располагая теперь значительными силами, оппозиция быстро распространила свои идеи среди городского и сельского населения южных провинций. Было организовано повсеместное петиционное движение, в газетах велась энергичная полемика, с парламентской трибуны раздавались производившие большой шум речи. Провинциальные штаты Льежа, Намюра и Геннегау обратились к королю с петициями об отмене налогов на >помол и убой. Когда же Вильгельм сделал вид, будто считает их поступок противозаконным, вся страна поддержала провинциальные штаты, наводнив палату своими ходатайствами. В последние месяцы 1828 года было собрано более 70 000 подписей. Здесь были, между другими, имена графов де Мерод и виконта Вилена из Брюсселя, маркиза Родригеса и Адольфа Бартельса из Гента, графа Утремона и Шарля Рожье из Льеяга. Требовалось известное гражданское мужество, чтобы подписывать подобные петиции, ибо правительство тайно следило за тем, что оно называло «происками, направленными к нарушению общественного спокойствия», и сам король в июне 1829 года, обращаясь к льенскому муниципалитету, назвал поведение петициоперов «гнусным». Эта злополучная фраза не только не остановила движения, но еще усилила его: во Фландрии был учрежден орден Гнусности. Члены его получали медаль, на которой изображена была раскрытая книга — намек на право петиций, обеспеченное конституцией, и начертаны следующие слова: «Верны до гнусности». Петипии, обошедшие всю Бельгию, были покрыты в 1829 году 360 000 подписей, и движение охватило все классы общества: дворян и буржуа, промышленников и купцов, горожан и поселян.

Рядом с петиционным движением шла страстная агитация в печати. Ван де Вейер, Нотомб, Дюкпетио, Жоттран и особенно Луи де Поттер в Нидерландском курьере и Бельгийце, Бартельс в гентском Католике, Лебо и Ш. Рожье в льежском Политике, другие в Маасском курьере указывали на несправедливости правительства и защищали против него интересы бельгийцев. Маасский курьер начал в 1828 году печатать ряд статистических материалов, где на основании точных цифр доказывалось, что все видные должности и звания захвачены голландцами. Луи де Поттер, мечтавший о роли бельгийского О'Коннеля, поместил в Нидерландском курьере два письма, которые привели министерство в ярость: «Доныне, — писал Поттер, — травили иезуитов, теперь давайте срамить, бесчестить, преследовать министерскую клику!» Преданный суду за эти подстрекательства, он был приговорен к полуторагодичному тюремному заключению и штрафу в 100 флоринов. Но этот процесс предоставил ему случай публично изложить жалобы бельгийского народа, и из тюремной камеры он продолжал атаковать правительство своими памфлетами. Разосланный им во все независимые газеты адрес, с требованием «свободы во всем для всех», жадно читался публикой, так же как и другие аналогичные его писания. На время Поттер стал кумиром своих соотечественников. Король Вильгельм I, обеспокоенный влиянием, которое приобрела оппозиционная или, вернее, «союзная» печать, основал для самозащиты специальный орган в Брюсселе, Насьональ, и во главе его поставил Либри-Баньяно — человека с запятнанной репутацией, родом итальянца, дважды осужденного во Франции за подлоги и побывавшего в каторжной тулонской тюрьме, циничного памфлетиста, способного написать и сделать все, что угодно. При помощи Насьоналя король рассчитывал обесчестить своих противников. Но он достиг как раз обратного. Ругань Либри-Баньяно, его бестактные заявления вроде того, что «на бельгийцев надо надеть намордники, как на собак», больше повредили, чем помогли защищаемому им делу, и когда Нидерландский курьер раздобыл и напечатал три секретных указа, которыми король жаловал своему защитнику в общей сложности 85 000 флоринов из промышленного фонда, — это вызвало всеобщее негодование. Притом выступление на арену Либри-Баньяно не устрашило публицистов Союза. В пресловутом послании к генеральным штатам король возвестил, что вскоре им будет представлен проект нового закона о печати, и без обиняков высказал все свое неудовольствие. Пользуясь случаем изложить «свое личное мнение» о деятельности правительства, он не постеснялся придать своей власти безответственный характер: «Мы никогда не желали, — говорилось здесь, — неограниченно пользоваться правами нашего дома и ограничили их по нашему собственному побуждению» (11 декабря 1829 г.). В то же время министр юстиции ван Маанен разослал своим подчиненным циркуляр, где требовал, чтобы они в 48 часов выразили согласие с принципами, изложенными в королевском послании. Этот акт произвола немедленно возымел свое действие: Маасский курьер заявил, что послание представляет собой «манифест деспотизма против свободы», а де Поттер написал Письмо Демофила к королю, где суверенитету короны противопоставил суверенитет хартии и делал еывод, что поскольку король отверг конституцию, бельгийцы, со своей стороны, имеют право снова считать себя независимыми. Вскоре затем тот же де Поттер вместе с несколькими журналистами напечатал призыв к национальной подписке для вознаграждения чиновников, потерявших свои должности за преданность общему делу. Тогда правительство решило затеять новый процесс, — и де Поттер был приговорен к изгнанию на 8 лет, его товарищи по скамье подсудимых Тилеманс и редактор Католика Бартельс — на 7 лет, владелец типографии, в которой печаталась эта газета, Неве — на б лет (апрель 1830 г.). Эта строгость бессилия, разумеется, только усилила злобу бельгийцев.