Читать онлайн «Украинское национальное движение. УССР. 1920–1930-е годы». Страница 79

Борьба за контроль над Всеукраинской академией наук расценивалась большевиками как борьба за влияние на всю украинскую общественность, поскольку она обладала авторитетом и широкими научными связями с региональными учебными и научными обществами. Академический состав был настроен к власти критически. Среди него имелось немало людей, состоявших ранее в различных партиях, Центральной раде, министерствах УНР. Причем, как отмечал в упоминавшейся «Докладной записке» В. Балицкий, тон в академии задавали антисоветски настроенные лица (не только «украинцы», но и «белые» или просто те, кто скептически относился к большевикам), каковых, впрочем, в ней было большинство, особенно в тех организациях, которые вели образовательно-воспитательную работу. Гуманитарные секции считались «идеологической верхушкой украинской контрреволюции». Ее «левую» группу, проводящую более гибкий курс по отношению к большевикам (это позволяло извлечь наибольшую пользу из официальной украинизации), возглавлял М. Грушевский, «правую» – С. Ефремов и А. Крымский. Между ними велась борьба за руководство академией (в том числе подпитывавшаяся натянутыми личными отношениями вождей). Но, различаясь в тактике, они объективно действовали в одном направлении – строительстве Украины[758].

В чем же заключалась «враждебная идеология», которой придерживалась близкая к ВУАН, М. Грушевскому и С. Ефремову интеллигенция, и чем она была опасна для власти? Она заключалась в рассмотренных выше требованиях предоставления УССР особых финансовых полномочий, введения особой украинской валюты, создания собственной армии, учреждения крестьянских союзов, в отрицательном отношении к существующему экономическому положению, при котором якобы «Москва все забирает», и т. п. Короче, речь шла о необходимости пересмотра того положения, которое Украина занимала в СССР, в сторону расширения ее политических функций и полномочий и постепенной конфедерализации последнего, от которой было недалеко и до полной самостоятельности. Опасность для власти крылась в том, что в этом тонком слое научной и творческой интеллигенции формировалась идеология недовольных социальными порядками мелкобуржуазных слоев и уже «в выкристаллизованном виде» распространялась на широкие слои интеллигенции, которая, в свою очередь, передавала их в массы. Беда, по мнению упоминавшегося А. Хвыли, заключалась еще и в том, что в партии и в коммунистической интеллигенции некому было отвечать М. Грушевскому и его единомышленникам[759].

Но здесь для большевиков все было не так уж плохо, как могло показаться на первый взгляд. В те годы сложилась еще одна историческая школа, расходившаяся со школой М. Грушевского по многим вопросам, и прежде всего в методологии. Это была школа М. И. Яворского, историка-марксиста, профессора, академика ВУАН, коммуниста, долгое время являвшегося «официальным» украинским советским историографом. По его учебникам учились в школах, по разработанным им методикам в марксистских вузах (например, Коммунистическом институте марксизма) читались исторические дисциплины, готовились аспиранты. В то время на аспирантов-марксистов смотрели как на будущую смену. Многие из них готовились продолжать исследования по истории Украины, перед другими открывались перспективы партийной работы, в том числе связанные с вопросами идеологии[760]. Но, несмотря на различия в методологии, у двух исторических школ имелись и точки соприкосновения. При большей или меньшей степени внимания к социально-экономическому фактору мировоззрение многих украинских историков как старой, так и марксистской школы продолжало определяться фактором национальным.

Школа академика М. Яворского также подходила к изучению истории Украины с тех позиций, что украинский народ – народ самостоятельный, обладающий самостоятельной же историей. Но если само это положение в те годы уже никто не отрицал и не оспаривал (хотя бы из-за боязни быть обвиненным в великодержавном шовинизме), то по поводу того, какое содержание должно было вкладываться в эту самостоятельную историю, велись нешуточные дискуссии[761]. Подробный анализ концепции М. Яворского и взглядов других историков – тема для отдельного исследования, посвященного развитию исторической и общественно-политической мысли на Украине. Здесь важно подчеркнуть, что М. Яворский, а вслед за ним и его ученики отводили национальному вопросу центральное место. Будучи марксистом, М. Яворский уделял социально-экономическим вопросам гораздо больше внимания, нежели историки старой школы. Он не считал украинскую нацию нацией бесклассовой, но и не особо заострял внимание на проблемах классовой борьбы[762]. Революционное движение в малороссийских губерниях до 1917 г. он теснее связывал с украинским национальным, нежели с общероссийским революционным движением. Усиленное внимание к проблемам национального развития сохранилось у него и при оценке дальнейших событий. Яворский утверждал, что после Февраля 1917 г. на Украине произошла национальная революция, шедшая своим собственным путем, независимо от российской революции, поскольку основной проблемой буржуазно-демократической революции на Украине считал создание самостоятельного государства и уничтожение колониальной зависимости. Аграрная проблема, по его мнению, не являлась главной или же рассматривалась в контексте национального вопроса. Последний был и своеобразным критерием оценки политики и мероприятий, проводимых противоборствующими сторонами во время революции[763].

Таким образом, по восприятию национального вопроса и по тому, какое место ему отводилось в концепции истории Украины, школы Грушевского и Яворского практически не имели между собой различий и лишь дополняли друг друга. Имелось у них и некоторое сходство во взглядах на социальные проблемы, а именно на роль крестьянства в социально-политических процессах первых двух десятилетий XX в. В частности, М. Яворский считал украинскую сельскую буржуазию – кулачество, а точнее, одну из его разновидностей – фермеров-арендаторов особой силой буржуазно-демократических революций наравне с остальным крестьянством и пролетариатом[764]. Помимо того что данный постулат ставил под сомнение возможность (и безальтернативность) гегемонии пролетариата в буржуазно-демократической революции, чего не могли потерпеть большевики, он уравнивал национальный и социально-классовый вопросы, поскольку эта «третья сила» выступала за создание буржуазно-демократического государства[765].

Теоретические построения «подсказывали» и практическую линию поведения «официальной» украинской историографии в отношении национального вопроса. Например, на Всесоюзной конференции историков-марксистов, состоявшейся в декабре 1928 – январе 1929, представители школы Яворского подвергли резкой критике работы некоторых российских историков за их «централистский» подход, то есть «россиецентризм», при освещении истории СССР и непризнание первенствующей роли национального фактора в истории «угнетенных» Россией народов[766]. Забегая вперед, отметим, что такие взгляды М. Яворский сохранил до конца своих дней. Оказавшись не по своей воле на Соловках, он в июне 1935 г. написал заявление в центральную аттестационную комиссию ГУЛАГ НКВД, в котором говорил, что в тюрьму был брошен за то, что он – украинец и не променял любовь к своей отчизне на «российский патриотизм», «подкрашенный» интернационализмом[767]. Как видим, для украинского историка-коммуниста «украинский» и «советский» патриотизм были взаимоисключающими категориями.

Таким образом, в 1920-х гг. в среде украинского движения продолжилось создание национальных концепций истории Украины, которые при известных отличиях в подходе к социально-экономическим проблемам сходились в оценке национального фактора как ключевого и определяющего ход истории украинских земель, особенно в XX в.

Разработка национальных концепций истории Украины являлась не единственной сферой приложения сил научной и культурной украинской интеллигенции. Ее взгляды были обращены не только в прошлое, но и в настоящее и будущее. Становление украинского общества и развернувшаяся в нем интеллектуальная работа ознаменовали собой появление на свет нового направления в национальном движении. Этот момент был отмечен всеми участниками культурного процесса – и наиболее дальновидными представителями «национального» лагеря, и их оппонентами – большевиками. Те, кто в той или иной степени разделял украинские ценности, считал, что национально-культурное развитие Украины начало перерастать рамки, отводимые ему официальной украинизацией. Большевики в целом говорили о том же, но другими словами. Рассуждая о корнях национализма и национальных уклонов в партии, они пришли к выводу, что с проявлениями русского национализма дело обстояло проще. Эти проявления были легкоузнаваемы, так как действительно соответствовали названию «великодержавный» и подразумевали взгляд на СССР как на новую, пусть пролетарскую и красную, но все же Россию, «единую неделимую Советскую Русь». С определением корней и проявлений украинского национализма дело обстояло сложнее. Переплетение социального, культурного, внешнеполитического, этнического и других факторов, обусловившее весьма непростой и извилистый путь становления украинской национальной общности, приводило к тому, что сами националисты «безнадежно путались» с определением своих позиций и видения будущего, но при этом всегда сами себя понимали[768].