Читать онлайн «Украинское национальное движение. УССР. 1920–1930-е годы». Страница 109

Глава 6

Украинское национальное движение в 1930-х гг.

1930-е гг. стали прямой противоположностью предшествующему десятилетию. Развитие Советского Союза стало осуществляться по совершенно иным законам – законам «великого перелома», ставшего началом громадного цивилизационного скачка нашей страны из века «лапотного» в век «космический». Модернизационный рывок спрессовал время: за два десятка лет СССР прошел путь, на который иные народы затрачивали несколько столетий. Конечно, далось это дорогой ценой. Лишь подчинив всю мощь государственной машины, все силы общества, жизнь каждого человека единой воле, можно было рассчитывать на решение стоящих перед страной задач. А они диктовали необходимость пересмотра прежних принципов экономического, социального, политического устройства СССР. Новые реалии самым непосредственным образом отразились и на сфере национальной политики и национальных отношений. А те, в свою очередь, предопределили судьбу многих национальных движений, и в первую очередь украинского.

Перемены в национальной политике и судьбе украинского национального движения стали следствием изменения экономического курса страны. В связи с этим возникает вопрос: а когда, собственно, эти перемены начались? Иногда в качестве их нижней границы называют голод 1932–1933 гг., изменивший расстановку сил в Украинской парторганизации. За рубежную дату порой принимают назначение на пост второго секретаря ЦК КП(б)У П. П. Постышева, ставшего фактическим главой республики и круто взявшегося за выкорчевывание украинского национализма. Или таковой считают кампанию весны 1933 г., направленную против наркома просвещения УССР Н. Скрыпника, завершившуюся официальным осуждением проводимой им линии в национальном вопросе. Определенные основания для этого есть. Например, не кто иной, как сам П. П. Постышев, на XII съезде КП(б)У (январь 1934 г.) недвусмысленно намекнул, что именно с его приездом на Украине начался новый этап в реализации ленинской национальной политики[1089]. И все же эти изменения стали следствием более глобальных перемен в жизни страны. К тому же национальное движение и национальная политика – вещи хотя и близкие, но разные, а посему переломный момент в судьбе украинского движения, да и в курсе национальной политики надо искать не здесь.

Эпоха «1930-х» наступила несколько раньше указанных событий: они стали лишь ее зримым воплощением. Но также не стоит искать нижнюю границу нового периода в борьбе с «триединым» национальным уклоном 1926–1928 гг. и, уж тем более, не в XII съезде РКП(б), на котором, по мнению некоторых исследователей, были предприняты «первые попытки “сталинизации” межнациональных отношений». Именно тогда, как полагают приверженцы этой точки зрения, проступили «некоторые признаки смены курса» в национальной политике, то есть главной угрозой советскому строю постепенно стал видеться не великодержавный шовинизм, а местный национализм[1090]. Однако не стоит усматривать начало «эпохи 1930-х» в XII съезде РКП(б). Уж слишком далеки эти события друг от друга и слишком разными были условия, в которых они осуществлялись. На съезде лишь было обозначено, к тому же весьма завуалированно, что опасность для пролетарского интернационализма может представлять не только великодержавный шовинизм, хотя во всеуслышание таковым был объявлен именно он, но и местный национализм. Ко всему прочему, зная отношение значительных кругов партии к вопросу о государственном устройстве страны и к украинскому национализму, ничего принципиально нового и необычного в этом не было. Настоящей сменой курса в национальной политике стала как раз утвержденная на съезде политика абсолютизации и политизации этничности, политика спускаемой сверху «весны народов».

Конечно, смена эпох не наступила в одночасье. Ее предпосылки крылись в предыдущем десятилетии, вызревая в политико-экономической утробе нэпа, набирая силу по мере восстановления народного хозяйства и укрепления советской власти. Параллельно эволюционировало отношение правящих кругов к проблеме местных национализмов. 1926–1928 гг. наглядно продемонстрировали эту эволюцию. Нет оснований сомневаться и в том, что на переход к «рывку» сильное влияние оказала коммунистическая доктрина, положенная в основу основ партии и руководимого ею государства – в программу ВКП(б). Мечта о создании коммунистического общества (именно коммунистического, а не просто справедливого) оставалась путеводной звездой для многочисленных и влиятельных «пламенных революционеров», особенно из числа «старой гвардии», и партократии. Это обстоятельство послужило причиной появления точки зрения на «рывок» как на новый этап «коммунистического штурма» – продолжение неудавшегося ленинского эксперимента 1917–1921 гг. Заложенной в коммунистической доктрине неприязнью к частной собственности и ее носителям, например к крестьянству, порой объясняют жесткость и даже жестокость, с которой осуществлялись социально-экономические преобразования[1091].

Несомненно, большая доля правды в этом есть. Идеология наложила свой отпечаток на все общественные и экономические процессы. Но проводить прямые параллели между политикой «военного коммунизма» и «великим переломом» 1929–1930 гг. все же некорректно. Другими были внешние условия, а также и внутренняя мотивация. К 1930 г. идея коммунистической глобализации – мировой революции и абсолютного подчинения ей интересов России, так же как и строительства коммунизма как самоцели, все больше становилась анахронизмом. Для сталинской группы в руководстве ВКП(б) на первый план выступали интересы страны, ее социально-экономической и общественной модернизации, превращения в современное индустриальное государство. «Мы должны приложить все силы к тому, чтобы сделать нашу страну страной экономически самостоятельной, независимой, базирующейся на внутреннем рынке» – так на XIV съезде ВКП(б) (декабрь 1925 г.) сформулировал стоящую перед партией и государством сверхзадачу сам И. В. Сталин. Выступая с политическим отчетом ЦК, он нарисовал две возможные для СССР перспективы: либо существование в виде аграрно-сырьевого придатка капиталистической системы Запада, либо превращение в «самостоятельную единицу»[1092]. Показательно, что он даже не упомянул о «третьем» (а с точки зрения адептов коммунистического универсализма, магистральном) пути – распространении мировой революции.

Процесс превращения Советского Союза в современную державу был объективным и закономерным. Он явился продолжением (только теперь уже социалистическим по форме) модернизации России, начавшейся в последней трети XIX в. и прерванной революцией и войнами. Поступательное развитие страны было не просто приостановлено. Страна была отброшена, пользуясь терминологией У. Черчилля, к «сохе». На повестке дня стоял непростой вопрос: будет ли она идти вровень с ведущими мировыми державами или упустит время и навсегда превратится в некое подобие Османской империи второй половины XIX в. Поэтому рывок, и притом болезненный для народа, был неизбежен. Вариативны были его содержание и методы осуществления. А последние, к сожалению, во многом оказались обусловлены коммунистической доктриной и большевистской практикой (а может, еще и «особенностями» отношения «Власти» к «Земле»?), которой были присущи волюнтаризм и отношение к народу как к подвластной массе, из которой, как из пластилина, можно лепить все что угодно. Иными словами, переход к «великому перелому» готовился исподволь, и решающая роль в этом принадлежала не партии, а логике развития страны.

Началом 1930-х гг. в истории нашей страны стало свертывание нэпа. Собственно, курс на индустриализацию был провозглашен еще на XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 г.[1093], хотя тогда не было точно определено, как и в каком виде она должна осуществляться. Вновь разгоревшаяся внутрипартийная борьба велась вокруг вопроса о темпах индустриализации и средствах, за счет которых она должна была проводиться[1094]. Хлебозаготовительный кризис 1927–1928 гг. (то есть ситуация, когда цены на хлеб оставались низкими, так как все свободные средства направлялись в промышленность, на товары которой цены продолжали оставаться высокими) подтолкнул И. Сталина и его окружение к активным действиям и утвердил в мысли о необходимости перехода к решительной индустриализации. Среднегодовой темп роста валовой продукции крупной промышленности должен был быть весьма высоким: XV съезд ВКП(б) (декабрь 1927 г.) утвердил план с 16 %-ным годовым уровнем роста. XVI партконференция (апрель 1929 г.) одобрила более радикальный, 23 %-ный вариант плана. Это предусматривало резкую интенсификацию производства на существующих мощностях и широкое введение в строй новых объектов промышленности[1095]. Ко всему прочему специфика внешне– и внутриполитического положения СССР и разразившийся мировой экономический кризис позволяли рассчитывать только на свои внутренние резервы. Тогда же было принято решение о переходе к коллективизации крестьянских хозяйств, призванной стать экономическим базисом индустриализации.