Читать онлайн «Повседневная жизнь тайной канцелярии XVIII века». Страница 33

Однако вместе с подобными делами, где донос мог решить судьбу правителей государства или знатной фамилии, появлялись и сотни изветов «снизу». Отношение власти к ним было двойственным. Рядом с доносами истинными всегда существовали, намного превышая их по количеству, «ложные изветы». И в XVII веке, и в более поздние времена ими грешили прежде всего самые неблагонадежные члены общества, которым грозило наказание за какие-либо провинности, или уже «ведомые» преступники, «чтоб тем криком отбыть розыску».

Опытные воеводы понимали, что за такими заявлениями «татей» и «тюремных сидельцев» чаще всего нет никаких важных причин, кроме желания избежать немедленной пытки, попробовать сбежать по дороге в Москву, а если не получится, сообщить столичным дьякам о местных непорядках. Но и отказаться от предусмотренной процедуры «бережения» доносчика, его предварительного расспроса (когда подследственный мог ответить: «Есть за мной государево слово всей земли, и то я скажу на Москве» или «Здеся такого слова сказать немочно, а скажу то государево слово на Москве, государю») и доставки в Москву местные власти не имели права – тогда уже их могли заподозрить в намерении скрыть государственное преступление.

Другие ложные изветы были вызваны желанием свести счеты с обидчиком или пьяным куражом во время ссор и драк. Очевидно, они уже в то время случались в таком количестве, которое заставило составителей Уложения внести в него особую статью: «А которые всяких чинов люди учнут за собою сказывать государево дело или слово, а после того они же учнут говорить, что за ними государева дела или слова нет, а сказывали они за собою государево дело или слово, избывая от кого побои, или пьяным обычаем, и их за то бить кнутом, и бив кнутом, отдать тому, чей он человек». Последнее указание не случайно, поскольку Уложение предусматривало достаточно частую ситуацию, когда крепостной доносил на господина, но «уличить» его не мог.

Часто люди приходили с ложным изветом, чтобы привлечь к себе внимание и добиться, например, пересмотра своего «неправо» решенного дела. Наконец, «государево дело» могли объявлять подданные, недовольные правлением местных властей. Челобитчики доказывали, что нерадивые воеводы, грабящие и притесняющие местное население, нарушают царские указы и являются изменниками «государеву делу». Воеводы и прочие администраторы квалифицировали такие действия как бунт. Но сама верховная власть, порой жестоко карая «бунтовщиков», не спешила отменять право апелляции местных «миров» к царю, видя в нем механизм обратной связи, противовес неизбежной коррумпированности и бесконтрольности своих агентов.[185]

В таких случаях доносы могли соответствовать действительности и помогали разоблачить не только «изменника», но и «государившегося» сверх всякой меры воеводу или вороватого чиновника. «Голову» кружечного двора в Ростове Богдана Мальцева и «ларешного целовальника» Стеньку Черножопова удалось разоблачить только благодаря бдительному посадскому Ваське Корепину, подавшему в 1664 году извет «в том, что они за проданное питье деньги кладут мимо ящика в плошку», то есть «корыстуются» средствами, полученными от торговли казенным хлебным вином.[186] Тобольский подьячий Савин Кляпиков разоблачил воеводу князя П. И. Пронского и его приспешников, нанесших казакам, крестьянам, горожанам Сибири и казне огромный ущерб путем составления подложных ведомостей на выдачу жалованья и фальсификации государственных эталонных мер веса и объема. Опытный приказной «крючок» не забыл дополнить перечень служебных преступлений воеводы политическими обвинениями: тот посмел на царские именины выдать служилым людям вино «смешано вполы с водою», что наносило урон «государевой чести». Князь арестовал подьячего, но за него заступился архиепископ Герасим, а московская комиссия подтвердила правдивость изветов Кляпикова.[187]

Именно последнее обстоятельство заставляло власти и в XVII столетии, и позднее терпеть очевидное неудобство разбора «ложных» челобитий и вздорных обвинений и даже поощрять их – при этом определяя грань, разделявшую противоположные понимания «государева дела», отделяя похвальную заботу о государевом интересе от зловредного бунта.

Одержимый идеей регулирования всей жизни подданных во имя «общего блага», Петр I, конечно, не мог пройти мимо такого инструмента взаимодействия власти и управляемых. Он впервые создал в 1711 году государственную корпорацию доносителей – институт фискалов (по один-два человека в каждом городе), обязанных «над всеми делами тайно надсматривать и проведывать» и доносить в центр обер-фискалу о замеченных ими должностных преступлениях. Церковные власти контролировались духовными фискалами – «инквизиторами». Но 500 человек на всю Россию явно не удовлетворяли потребности власти. С неподготовленностью, некомпетентностью и злоупотреблениями чиновников она пыталась бороться и установлением системы явного контроля в лице прокуроров, и «понуждением» своих местных представителей с помощью присылавшихся из центра ревизоров и гвардейских солдат и офицеров с чрезвычайными полномочиями, и угрозами репрессий со стороны новых органов политического сыска – Преображенского приказа и Тайной канцелярии.

Утвердившуюся в XVII столетии идею обязательного доносительства Петр подхватил и рационализировал. Он намеревался дополнить контроль «сверху» не менее эффективным надзором «снизу», а единственным средством такой обратной связи в централизованной бюрократической системе было поощрение доносов. Царь сам в октябре 1713 года написал грозные слова «о преслушниках указам и положенным законом и грабителем народа», для доноса на коих подданные «без всякого б опасения приезжали и объявляли о том самим нам». Доносить они могли (и должны были) и раньше; но теперь «великий государь» впервые публично обязался лично принимать и рассматривать изветы.

С другой стороны, за такую «службу» доноситель мог получить движимое и недвижимое имущество виновного, «а буде достоин будет – и чин». Рассчитывать на такой карьерный взлет могли все – «от первых даже до земледельцоф». Поощряя практику доносительства, в следующем, 1714 году Петр указом от 23 ноября показательно во всеуслышание пригласил неизвестного автора подметного письма «о великой ползе его величеству и всему государству» явиться к нему за наградой в 300 рублей – огромной по тем временам суммой.[188]

При исполнении гражданского долга осведомители могли пострадать. Царь, заботясь о их безопасности, требовал от обер-фискала «доносителей как возможно ограждать» – в частности, объявлять их имена на судебном процессе только с ведома Сената.[189] С их показаниями (в отличие от жалоб по другим делам) ответчиков вообще не знакомили – этого требовал указ «О форме суда» от 5 ноября 1723 года.[190]

Но очевидно, что поощрение доносов, в том числе анонимных, таило опасность: в период перестройки государственного аппарата его могла захлестнуть волна устных и письменных обращений, разобрать которые по существу не хватало сил. Поэтому очередной собственноручный указ Петра от 25 января 1715 года выразил разочарование царя – большинство посланий не соответствовало его ожиданиям: «воровские и раскольнические» письма были наполнены различными «измышлениями» и неуместной критикой властей, а авторы истинных важных доношений так и не решались явиться за наградой. Отныне предписывалось найденные подметные письма сжигать, не вскрывая.

Однако при этом указ убеждал: «Нет в доношениях никакой опасности» – и указывал достойные примеры для подражания – царских фискалов, успешно доносивших «не точию на подлых, но и на самыя знатныя лица без всякой боязни». Подданным ставились в пример также не состоявшие на фискальской службе доносители, каковым «милость многим явно показана, а именно Ларивону Елизарьеву и Силину за донос на Цыклера и Сакавнина».

Так были озвучены на всю страну имена примерных подданных. Стрелецкий командир (пятисотенный личной царской охраны – Стремянного полка) Ларион Елизарьев был когда-то доверенным лицом близкого к царевне Софье начальника Стрелецкого приказа Федора Шакловитого. Но августовской ночью 1689 года именно он отправил двух своих приятелей в Преображенское с сообщением, что Софья и Шакловитый собирают стрельцов для нападения на резиденцию Петра. Показания Елизарьева и его шестерых товарищей о планах убийства «ближних людей» царя (Б. А. Голицына и Нарышкиных) и предполагаемом смещении патриарха стали основанием для розыска, через месяц приведшего Шакловитого и его приближенных на плаху. Именно эта семерка стрельцов получила не только огромную награду – по тысяче рублей каждому, но и право «быть в иных чинех, в каких они похотят».[191] Действия Лариона Елизарьева привели к одному из первых дворцовых переворотов в истории России; хотя не исключено, что они являлись не наивными служаками, а провокаторами, подтолкнувшими Петра I к активным действиям. Документы следствия по делу Шакловитого показывают, что нападение на Преображенское в ту ночь не предполагалось – более того, московские власти сами боялись прибытия «потешных» петровских войск.[192]