Читать онлайн «Гордиев узел Российской империи. Власть, шляхта и народ на Правобережной Украине (1793-1914)». Страница 62

От подобных речей Новосильцов должен был бы воспрянуть духом, однако в своем осторожном ответе Константину в июле 1830 г. он не упоминает о восхвалении польскими помещиками барщины351.

В свою очередь, другие представители власти осознали, как можно обратить против самих польских помещиков их крепостнические пристрастия. Мы знаем, что начиная с 1810 г. киевский губернатор Панкратьев развивал мысль о крепостных, страдающих от несправедливого отношения к ним местного шляхетского правосудия. Несмотря на несколько крестьянских волнений, к его идеям не прислушивались до тех пор, пока в 1827 г. Николай I не потребовал от всех военных губернаторов выслать ему отчет о проведенных инспекциях. Киевский военный губернатор генерал-лейтенант П.Ф. Желтухин не жалел сил – его отчет императору от 8 ноября 1827 г. переполняет гнев, который нельзя объяснить, к примеру, Польским восстанием, до которого еще оставалось достаточно времени352. Впрочем, ревизор не был снисходителен и к царской администрации. Он писал, что кругом видны следы беспорядка и упущений.

Оставив в стороне упреки в адрес городской администрации и гражданского губернатора И.Г. Ковалева, которого сменит в феврале 1828 г. В.С. Катеринич, обратим внимание на две наиболее интересные для нашего исследования идеи, высказанные в отчете, которые будут воплощены в 1831 г. Это реформа судебной системы и русификация администрации. Желтухин был крайне удивлен увиденным в главном Киевском суде, где лежали кипы нерассмотренных дел и куда уездные суды, предупрежденные о его приезде, в панической спешке выслали на утверждение свои дела. Он встретил лишь двух добросовестных исправников: в Умани и Черкассах; остальные, по его утверждению, были отъявленными взяточниками, о чем свидетельствовали бесчисленные как явные, так и анонимные жалобы, которые ему везде подавались. Наибольшее число жалоб касалось заседателей уездных судов, которых сам губернатор также уличил в некомпетентности: они по нескольку раз рассматривали одни и те же дела, брали материалы дел домой, не вели никаких протоколов и ни перед кем и ни в чем не отчитывались. «Большая часть заседателей, – писал военный губернатор, – выбирается по видам богатых помещиков без надлежащих сведений и опытности, и потому в действиях своих они не столько стараются об исполнении своих обязанностей, сколько о выгодах помещиков, заводя и прекращая по их желаниям дела к утеснению крестьян и к обременению присутственных мест».

Произвол, царивший в уездных судах, о котором было доложено царю, как оказывается, был отмечен задолго до расследования Бибикова 1838 г. Желтухин возмущался тем, что попытки навести порядок в журнале заседаний относились к июлю – августу 1827 г., т.е. ко времени, когда стало известно о его приезде в качестве ревизора. На протяжении двух месяцев он получил свыше 400 разнообразных жалоб и просьб (нами уже указывалось на склонность к доносам в Подольской губернии). По его мнению, следовало заменить по меньшей мере две сотни лиц, т.е. практически столько, сколько было избрано – но кем? Ревизор привел в качестве примера несколько крайних случаев – заседателя Киевского земского суда Вишетравку, который устроил в своем доме тайную камеру для допроса арестованных, а также радомысльского исправника Добровольского, который получил от евреев взятку в 2 тыс. рублей, не говоря уже о войтах Радомысля и Сквиры, которые жестоко избили своих подчиненных. Подводя итог сложившейся ситуации, Желтухин писал в отдельном письме на имя министра внутренних дел (им вновь стал В. Кочубей):

…нельзя надеяться от заседателей земских судов беспристрастного и точного исполнения их обязанностей доколе чиновники сии будут определяемы не по способностям и достоинствам, а по личным видам помещиков, а по сему я нахожу необходимым для пользы службы и для блага жителей распространить на Киевскую губернию правила, введенные по высочайшему повелению в Польских губерниях [стоит обратить внимание на это обособление. – Д.Б.] об определении половинного числа заседателей от короны. Я полагаю, что если мера сия признана необходимой в губерниях польских, то тем еще необходимее она для губернии Киевской, где крестьяне из Малороссиян [интересно, что Желтухин был склонен считать, что крестьяне Подольской и Волынской губерний принадлежат к другой национальности. – Д.Б.], а помещики Поляки, где между этими двумя сословиями существует всегдашняя ненависть, чинимая и разностью религии, и разорительным способом управления через отдачу в комиссию, и где наконец разоренный поселянин не может найти себе защиты у земского чиновника, совершенно зависящего от помещиков.

Как видим, направление предпринятой в тридцатых годах XIX в. атаки определено достаточно четко.

В отчете киевского военного губернатора был также поставлен вопрос, положивший начало процессу, который был значительно важнее для будущего Правобережной Украины, – вопрос о языке. Интересно, что в своих рассуждениях о необходимости русификации администрации губернатор опирался на Литовский статут. В связи с этим позволим себе на некоторое время уклониться от темы. Уже неоднократно констатировалось, что за тридцать лет, прошедших с последнего раздела Речи Посполитой, чиновники успели ближе познакомиться с этим правовым сводом. На сегодняшний день хорошо известно (версии Литовского устава 1529, 1566 и 1588 гг. стали предметом многочисленных научных исследований), что оригиналы всех трех кодексов были написаны официальным т.н. канцелярским языком ВКЛ, представляющим собой ранний вариант белорусского языка, а распространялись в переводе на польский язык и латынь353. На Украине к началу XVIII в. оставалась действующей вторая версия Литовского статута 1566 г., известная под названием Волынского статута. В настоящее время известно около двадцати списков на руськом языке (кроме 40 на польском и латыни), который скорее напоминает украинский, а не белорусский язык. Этот язык использовали депутаты прежних Киевского, Брацлавского и Волынского воеводств, на этом же языке составлялись инструкции, которые они получили от своих избирателей. Возглавляемый Патрицией Гримстед коллектив ученых впервые опубликовал в 2002 г. в Киеве корпус регестров т.н. «Руськой», или Волынской, метрики, т.е. «Руськой» серии Коронной метрики, куда записывались официальные копии исходящих документов польской Коронной канцелярии для украинских земель за период с 1569 по 1673 г. Вполне очевидно, что это иной язык, чем русский, на котором говорили в Российском государстве; это – книжный вариант украинского или белорусского языка, употреблявшийся в восточных воеводствах Речи Посполитой. Когда в 1698 г. сейм запретил использование этого языка в официальных актах (фактически это произошло гораздо раньше), польский и латинский языки настолько утвердились, что на востоке Речи Посполитой перепечатывался лишь польский вариант Литовского статута (в версии 1588 г.), а об оригинальной версии на руськом языке практически забыли.

Интересно, что после первого раздела Речи Посполитой в России, где Литовский статут был известен давно (к нему обращались еще во времена Алексея Михайловича), похоже, тоже забыли о существовании оригинальной версии: например, когда были присоединены Витебщина и Могилевщина, то с целью знакомства с правом, действовавшим на территории ВКЛ, был сделан приблизительный перевод с польского издания 1744 г., полный неточностей и ошибок354. Благодаря трудам комиссии кодификации законов, которую создали в начале царствования Александра I355 и под эгидой которой работала группа, сравнивавшая польско-литовское и российское право, во главе с доктором Адамом Повстанским356, его помощник (а кроме того, неутомимый секретарь Чарторыйского) Базилий Анастасевич в 1811 г. сделал полный перевод Литовского статута на русский язык, который был опубликован в двух томах на двух языках, русском и польском. Перевод был сделан с последнего польского издания 1786 г. Третьего Литовского статута 1588 г. За этот труд Б. Анастасевич получил благодарность от царя. И хотя каждая статья была прокомментирована по-русски (и был сделан указатель на русском языке), издание было малопригодно для использования в местных судах из-за специфической терминологии. Поэтому в «прежних польских губерниях» пользовались учебником, изданным и переизданным на русском языке в 1808 и 1810 гг. еще одним членом комиссии, Бучинским357. В 1816 г. известный филолог Самуил Богумил Линде лично вручил Александру I подробное исследование, посвященное Статуту и опубликованное в Варшаве. Основным центром изучения этого памятника европейского права стал Виленский университет: в 1819 г. здесь был вновь переиздан Статут, правда, только на польском языке. Это побудило в 1821 г. председателя Государственного совета П.В. Лопухина возобновить работу по кодификации законов империи, прекращенную в 1812 г., когда М.М. Сперанский попал в немилость. Лопухин начал вести переписку с Линде, который, в свою очередь, поддерживал тесные связи с Анастасевичем, постоянно жившим в Петербурге, все они общались с профессорами права Виленского университета, занимавшимися сравнением разных списков Статута. В мае 1822 г. в Вильне была создана при поддержке канцлера Н.П. Румянцева комиссия по подготовке нового трехтомного издания во главе с Яном Зноско и секретарем Казимиром Контрым358, в ее состав входили также И. Лелевель, И. Данилович359 и И. Лобойко360. И хотя работа комиссии была практически уже завершена, ее пришлось приостановить из-за политического процесса филоматов и филаретов 1823 – 1824 гг. Центр подготовки был перенесен в Петербург, где в 1828 г. во II Отделении личной императорской канцелярии императора Сперанский взялся за составление Полного собрания законов Российской империи. Ф. Малевский, сын бывшего ректора Виленского университета, привлек для работы в комиссии своего преподавателя, лучшего тогдашнего знатока Статута И. Даниловича, которого в то время немало печатали в немецких университетских городах. Это произошло в начале 1830 г. Оставалось десять лет до того, как Николай I запретит любые ссылки на этот кодекс законов.