Читать онлайн «Война: ускоренная жизнь». Страница 13

«В деревне остались только старики и женщины с детьми. Власти отдали приказ сжечь колхозный урожай, чтобы не достался врагу. Но старики срочно организовали уборку: сжали вручную серпами, обмолотили, как в старину, цепами, и раздали зерно людям, распределив по числу едоков. Благодаря этому мы и выжили».

В других послевоенных воспоминаниях, носящих характерное название «Мы жили на линии фронта» (Ленинградского. — Авт.) бывший житель деревни Нестерково А.П. Гусев пишет: «Весь март шли беспрерывные бои. Наши отошли к Порожку, но бои продолжались и там. В Нестеркове не осталось ни скота, ни картошки, и начался настоящий голод. Питались, чем придется: корой деревьев, костями павших лошадей. У нас сохранилась сыромятная кожа и липовые заготовки для каблуков: до войны отец сдавал их на обувную фабрику «Скороход». Теперь мы мололи эти липовые брусочки на мясорубке, варили и ели».

У поселившейся после войны в селе Табуны Алтайского края Елены Банниковой детство прошло на хуторе Соловьевский, тогда Сталинградской, а ныне Волгоградской области. Фронт до их мест не дошел совсем немного. Жилось, понятное дело, несладко, да к тому же в те годы Елене Ильиничне довелось испытать не только острое чувство голода, но и горькое — несправедливости.

«После того как скашивались зерновые, нас, ребятишек, вывозили собирать колоски. Норма на каждого — один килограмм. Ходили мы босыми по скошенной стерне, разрезая голые пятки до крови, старались выполнить задание. Но старшие дети часто обижали нас, отбирая собранные нами колоски. За килограмм собранных колосков полагался литр семечек. Но я не помню случая, чтобы наш бригадир поступал по справедливости. И за выполненную норму никогда не получали положенного вознаграждения. Я больше всех страдала от чувства несправедливости, но была еще настолько мала, что не могла постоять за себя», — вспоминала она.

Но еще труднее, чем жителям области, пришлось сталинградцам-горожанам, которым и колоски собирать было негде, и пайков они в абсолютном большинстве своем не получали. До самого последнего момента перед вторжением оккупантов в город его руководство опасалось обвинений в распространении паники и даже не ставило вопрос о массовой эвакуации, очевидно, ориентируясь на слова Сталина «солдаты пустых городов не защищают». В августе 1942 года Сталинград отнюдь не был пустым: несмотря на то, что до начала бомбардировок город покинули около 100 тысяч человек, его население было пополнено десятками тысяч эвакуированных, в том числе и из Ленинграда. По разным данным, к началу боев в Сталинграде находилось от 500 тысяч до 1 миллиона человек, фактически предоставленных самим себе. Многим из них довелось оказаться непосредственно на линии огня. Упоминания о них можно встретить в произведениях побывавших в Сталинграде во время боев советских писателей Константина Симонова и Василия Гроссмана.

«С троими детьми в подвал залезла и сидит, — докладывает своему командиру боец переправившегося в середине октября через Волгу батальона в повести Симонова «Дни и ночи». — У нее там всего — картошки, морковки и прочего, чтоб с голоду не помереть». На уговоры нашего офицера эвакуироваться с переднего края за Волгу женщина отвечает:

«Не пойду. С ними? — указала женщина рукой на детей. — Одна бы пошла, с ними не пойду. Сама жива буду, а их поморю, помрут там, за Волгой. Помрут, — убежденно повторила женщина.

— А здесь?

— Не знаю. Снесла сюда все, что было. Может, на месяц, может, на два хватит, а там, может, вы немца отобьете»

Василий Гроссман, роман «Жизнь и судьба»:

«Накануне Климов, разведчик державшего оборону в одном из сталинградских домов подразделения, оставил старухе, жившей в погребе с внучкой и козой, пару грязного белья, портянки и обещал назавтра прийти за постиранным бельем. Климов прополз среди развалин по одному ему ведомым тропинкам, но на месте, где находилась землянка, ночной бомбардировщик положил тяжелую бомбу — не стало ни бабушки, ни внучки, ни козы, ни климовских рубах и подштанников»

Ко дню освобождения захваченной фашистами части Сталинграда из оказавшихся в нем к началу боев мирных жителей осталось в живых 32 181 человек. Голод, а вместе с ним снаряды и бомбы, свое дело сделали.

О трагедии охваченного блокадным кольцом Ленинграда написано много книг, сняты документальные и художественные фильмы, с большей или меньшей степенью достоверности повествующие о 900-дневной жизни жителей города во вражеском кольце. Те, что выходят в последние годы, подаются порой как наконец-то открывающие «настоящую правду» о том времени, хотя показанные в них «красивости» и «ужасти», как правило, опровергаются еще живыми представителями тех, кто все это пережил. Одним из свидетелей был журналист Павел Лукницкий, опубликовавший в 1976 году весьма объемную (в трех томах) книгу «Ленинград действует». Это подробные дневниковые записки журналиста о том, что ему удалось увидеть в 1941–44 годах в Ленинграде и его окрестностях. Немало там сказано и о нашей безалаберности, воровстве, о том, как порой по-разному переживали блокаду попавшие в нее люди.

Строки из приведенной выше докладной записки Особого отдела НКВД Сталинградского фронта «система снабжения рассчитана на образцово организованный и налаженный процесс. В условиях боевых действий не всегда предоставляется возможным это сделать», вполне применимы и к фронту Ленинградскому. В Котоно-Кареджском и Осиновском портах на Ладожском озере, где сосредотачивали для отправки в Ленинград огромные запасы продовольствия, боевых действий не велось, но бардак тем не менее был изрядный. Вот как описывает его Павел Лукницкий:

«Десятки тысяч тонн продовольствия оставались на восточном берегу в ожидании погрузки на баржи. Громадными штабелями на земле, прикрытой досками, высились мешки с мукой, крупой, солью, сахаром; ящики со сливочным маслом, мясными и фруктовыми консервами нагромождались рядом с боеприпасами. Их немилосердно жгло солнце, их поливали дожди. В сильный ветер озерные волны докатывались до нижнего ряда сложенных мешков и ящиков. Охраны не хватало, редко где стоявший красноармеец, затерявшись в высоких штабелях продуктов, не мог охватить взглядом охраняемый им участок склада. Начались хищения. Тысячи различных опустевших банок валялись на берегу, доски от разломанных ящиков с маслом плавали вдоль берега».

Эвакуированный из Ленинграда на «Большую землю» и проехавший по ней до деревни Старо-Ажинка Солтонского района Алтайского края Евгений Монюшко о первой (и самой страшной для горожан) блокадной зиме вспоминал так:

«Наиболее тяжелый период в снабжении хлебом был уже после первого повышения норм на хлеб, которое состоялось 25 декабря 1941 года. В первой половине января, в силу причин, связанных не с нехваткой муки, а с недостатком топлива для выпечки и с нарушением водоснабжения, несколько дней хлеб поступал в магазины с большими перебоями, его не хватало, и длинные очереди стояли на морозе, не расходясь даже при близких взрывах снарядов, — люди только падали и прижимались к стенам домов. Можно было говорить, что люди не стояли, а лежали в очереди. Ушедший из очереди по любой причине, терял право на возвращение в нее, и никакие просьбы и уговоры не помогали».

В своей книге «Разговор с другом (страницы пережитого)» ленинградский писатель Александр Розен (его мать жила во время эвакуации в Тальменке. — Авт.) пишет об этом периоде блокады: «Ленинград погибал. Продовольствие поступало к нам со всех концов России, уже на контрольно-пропускных пунктах считали не на килограммы, а на тонны, но двадцать седьмого января перестал работать городской водопровод, встали хлебозаводы».

С установлением блокады, когда прекратилось железнодорожное сообщение города со страной, товарные ресурсы настолько снизились, что не обеспечивали снабжения населения основными видами продовольствия по установленным нормам. В связи с этим в сентябре 1941 года были приняты жесткие меры экономии продовольственных товаров, в частности, снижены нормы выдачи хлеба рабочим и инженерно-техническим работникам с 800 г в сентябре до 250 г в ноябре 1941 года служащим соответственно с 600 до 125 г, иждивенцам — с 400 до 125, детям до 12 лет — с 400 до 125 г. Такое же максимальное снижение норм выдачи в указанные месяцы произошло по крупам, мясу, кондитерским изделиям. А с декабря из-за отсутствия ресурсов по рыбе норма ее выдачи не объявлялась ни по одной из групп населения. Кроме того в декабре 1941 года жители города недополучили, по сравнению с нормой, сахар и кондитерские изделия.

В сложной обстановке недостатка продовольственных ресурсов промышленность Ленинграда изыскивала возможность создания пищевых заменителей, организовывала новые предприятия по их выработке. Заменители были использованы в хлебной, мясной, молочной, кондитерской, консервной промышленности, а также в общественном питании, о чем говорилось в справке секретаря горкома ВКП(б) Я.Ф. Капустина на имя первого секретаря Ленинградского горкома и обкома ВКП(б) А.А. Жданова.