Читать онлайн «Сердце на палитре - Художник Зураб Церетели». Страница 105

Мне Лужков так объяснял свое понимание авангарда:

— Помню, какой случился эмоциональный всплеск, когда впервые открылась давняя выставка Пикассо в Москве. Отстояв очередь, попадаю в музей. У картины, на которой была изображена, кажется, скрипка, оказался рядом с незнакомой женщиной, восхитившейся шедевром. Ей хотелось поделиться с кем угодно своей радостью, и она излила на меня неподдельный восторг, охи и ахи. А потом притихла и сказала запомнившиеся мне на всю жизнь слова:

— В этой картине что-то есть! Но что, не пойму!

Может быть, этим и прекрасно современное искусство, что оно заставляет человека сначала восхититься, удивиться, а потом, присмотревшись, сформировать свое индивидуальное впечатление, а не общее, стандартное, какое мы получаем от классики. Такой музей необходим.

Нельзя было дальше терпеть, чтобы в нашем городе, не только столице России, но и столице мировой культуры, не было музея современного искусства, для которого московские художники сделали так много. Кандинский и Малевич жили и творили в Москве. Они были первыми, прокладывали новый путь. Мы хотим воздать им должное. Вот поэтому без шума, можно сказать, втихаря, готовили музей. И как хорошо, слава Богу, заканчиваем дело, которое взвалил на свои плечи несколько лет тому назад Зураб. Он еще раз доказал, что способен в самое трудное время творить чудеса. Мы поэтому ему помогаем.

Каким быть музею современного искусства? Зураб Церетели видел практически все наиболее известные из них, будучи в США, Франции, Испании и других странах, открывших экспозиции такого толка. Он знал, что здания для них строили знаменитые архитекторы. В Нью-Йорке Фрэнк Ллойд Райт для музея Гугенхайма использовал образ, напоминающий гаражный пандус. Оскар Нимейер придумал форму, напоминающую летающую тарелку. Они рассчитаны были главным образом для экспонирования живописи. Но многие адепты современного искусства не считают живопись «актуальной». Музей Гугенхайма в Испании, который открылся в 1996 году, напоминал гигантскую смятую консервную банку из титана. "Большую коробку" для еще одного музея Гугенхайма соорудили в Лас-Вегасе. Всем известен центр современного искусства в Париже, напоминающий некую индустриальную махину с коммуникациями, выставленными на всеобщее обозрение.

По другому пути пошли устроители подобных экспозиций, используя отслужившие свой век большие промышленные сооружения. Так, в Лондоне почти в одном время с Московским музеем современного искусства появился Новый Тэйт, занявший бывший машинный зал электростанции. Под музей приспособили старинный вокзал в Париже, отданный искусству ХХ века.

Места в центре Москвы, чтобы построить большое здание современной архитектуры, как это сделал когда-то на Мясницкой Корбюзье, — нет. Ломать старую Москву никто теперь не даст. Можно было бы найти нечто подобное цеху, ангару или электростанции и приспособить промышленное строение под музей.

Церетели пошел своим путем и здесь. Он выбрал для музея современного искусства старинный дворец классической архитектуры, в которых обычно в ХVIII-ХХ веках размещались коллекции картин и статуй. И не опасался, что возникнет непримиримое противоречие между античной архитектурной формой и авангардным содержанием. Выбор этот был не случайным, потому что Церетели не принадлежит к тем, кто считает живопись "не актуальной".

И тут мы подходим к проблеме, быть может, самой сложной, когда заходит речь о музее современного искусства. Что понимать под таким искусством, какие произведения могут считаться авангардными? Он сам на этот мучительный вопрос всегда отвечал простыми словами: только те, что достойны быть выставлены в музее. По какому принципу определять, что достойно? Признанные мастера, прошедшие академическую школу, смотрят и определяют качество, музейное оно или нет. Только они могут быть судьями в этом споре между "актуальным искусством" и тем, что считают "не актуальным", сбрасывая, по словам Владимира Маяковского, с "корабля современности". Так в стихах призывал он. Так поступали в жизни поборники "левого искусства" после революции 1917 года, ломая античные гипсы, служившие моделями в классах.

Современным искусством, "актуальным искусством", по-английски "contemporary art" считают его апологеты только то, что содержит нечто "небывалое и наиновейшее", искусство "дискомфортное, дерзкое и неромантичное". В СМИ, некогда правительственных изданиях, захватившие трибуны критики этого направления внушают всем, что "шокировать и эпатировать модно на Западе, что художник по сути своей всегда отвратителен, как непослушный подросток, что он решил не быть мессией и назвался провокатором". Поэтому они считают искусством "белую плитку с изображением аккуратненьких экскрементов", "баночки с плесенью", "Межпланетную станцию «Мир», собранную из длинной цепочки колбочек, соединяющих водочные бутылки".

Подобное «творчество» заполняет выставочные залы Москвы, где рубят иконы, режут поросят, садятся в гинекологическое кресло, обнажаются в отвратительных позах. Зачем? Потому что во всем этом видят нечто "новое и не бывалое", "дискомфортное, дерзкое и не романтичное". Все содеянное обосновывается "на базе современной философии и современного дискурса", то есть рассуждения, связанного с "художественными практиками".

Стоило вкладывать миллионы в реставрацию обветшавшего дворца Матвея Казакова, чтобы запустить в его стены «провокаторов», "отвратительных подростков"? Этот вопрос стоял не только перед директором будущего музея. Академик Российской академии наук Дмитрий Сарабьянов, признанный теоретик авангарда, в декабре 1999 года признался, что боится "захвата власти в искусстве концептуализмом", потому что тот устраняет пластическое начало, на чем всегда строилось искусство. В то самое время, когда в Москве открывался музей современного искусства, академик пришел к неожиданному выводу: "Да не нужно таких музеев!" Это утверждал человек, скорей всего больше всех в Москве сделавший для утверждения авангарда, породившего "актуальное искусство", лишенное пластики и красоты.

(За свои взгляды на современное искусство Дмитрию Сарабьянову в советские годы пришлось пострадать. После обыска, учиненного чекистами на его квартире, ему на выручку поспешил наш лауреат Ленинской и Государственных премий. Пришлось Зурабу Константиновичу срочно направиться к Денису Филипповичу Бобкову, генералу и начальнику печально-известного 5 Главного управления КГБ, боровшегося с инакомыслием в СССР, надзиравшего за творческими людьми.)

"Современная философия" внушила многим живущим в ХХ веке художникам мысль, что искусство должно быть концептуальным, стать синтезом науки и арт-деятельности, воспроизводящей идеи в форме словесного текста, графики, схем и диаграмм, фотографий, видео- и аудиозаписей. Ни красок, ни кистей для этого не нужно, поэтому теоретики концептуализма художниками называют и тех, кто не учился искусству и не умеет рисовать.

Концептуальное искусство утверждали многие западные философы, такие как Р. Берри, Д. Хюблер, Л. Вейнер и другие. Под воздействием идей и практики Запада возник "московский концептуализм". В его арт-действиях выражался политический протест против советской действительности. Мастеров этого стиля отличало пристрастие к показу "плохой вещи", убогой обстановки коммунальных кухонь и квартир граждан Советского Союза.

Пристрастие к философии присуще гениям авангарда. Василий Кандинский и Казимир Малевич оставили после себя не только художественное, но и философское наследие. Эрнст Неизвестный учился на философском факультете Московского университета, свои работы философски обосновывает Михаил Шемякин, озабоченный созданием в Москве центра, где бы занимались философией искусства.

Какой философией руководствовался Церетели, берясь за создание музея современного искусства? Мне кажется, в ХХ веке, где прошла большая часть его жизни, ему по душе философия радости жизни. Эпикур ему ближе, чем Берри. Из философии радости проистекает вырвавшийся из его души возглас: "Солнца много не бывает!" Вся философия художника выражается в формуле, давно не им придуманной, "искусства для искусства".

Вспомним отечественных собирателей прошлого. Все знают, что в Х1Х веке московский купец Павел Третьяков составил замечательную коллекцию современного ему русского искусства. Она превратилась в Третьяковскую галерею. Граф Николай Румянцев покупал книги, рукописи, памятники истории и быта. Его собрание трансформировалось в Румянцевский музей и библиотеку в Москве. Московский профессор Иван Цветаев собрал слепки искусства античного и эпохи Возрождения. Эта коллекция легла в основание музея имени Александра III, названного при советской власти — Музеем изобразительных искусств. Илья Остроумов коллекционировал древнерусские иконы. Пред революцией кроме галереи Третьякова, музея Румянцева и музея Цветаева, ставшими учреждениями национальными, финансировавшимися государством и муниципалитетом, образовались частные галереи. Это помянутые выше собрания Ивана Морозова, Сергея Щукина, они покупали, не жалея средств, современную французскую живопись, Ивана Цветкова, собиравшего русское искусство, галерея Василия Боткина, где выставлялись картины русских и европейских художников, а также "богатая коллекция бронзы". Как правило, финальным аккордом — музеем, заканчивалось частное собирательство целенаправленное на одну тему, будь то русское или французское искусство, иконы или театральные реликвии.