Читать онлайн «Пассионарная Россия». Страница 103

Портрет художника в интерьере его картин

ВАСИЛИЙ ИВАНОВИЧ СУРИКОВ

Василий Иванович Суриков родился в сибирском городе Красноярске 12 января 1848 г. в казачьей семье. В его картинах, пронизанных редким по красоте национальным колоритом, есть то истинное знание быта и понимание истории, которое невозможно приобрести одним изучением. Нужна соответствующая биография. Невозможно понять творчество Сурикова вне России, даже вне Сибири. Это был человек и художник, замечательно сохранявший всю жизнь свою русскость и свою кровную связь с малой родиной.

И мать, и отец В. Сурикова происходили из старинных казачьих семей: и Суриковы и Торгошины, предки по матери, упоминаются в исторических источниках сибирских аж в XVII в. Суриков гордился своим природным казачеством.

У него была прекрасная основа – и генетическая, предполагавшая целеустремленность, силу, темперамент, упорство, и созданная воспитанием: отец прекрасно играл на гитаре, считался лучшим певцом Красноярска, мать была известной вышивальщицей. И еще ему повезло, что основой для его творчества послужила Сибирь – с ее огромными пространствами, размахом, суровостью нравов, удалью народных игр, казачьим воинским куражем, красотой женских лиц, величественной природой. Сибирь определила и жанровое направление, и направление колористических поисков, и высокое и глубокое дыхание его наполненных воздухом полотен. Уже потом будут Академия художеств, замечательные учителя, среди которых был и выдающийся педагог П. П. Чистяков, и увлечение французскими импрессионистами и строгими колористами Испании. Но ни художественную манеру Сурикова, ни его уникальный колорит не понять, рассматривая его картины вне контекста его биографии и его менталитета человека истинно русского и православного.

Конечно, ему везло. Однако чтобы стать великим, одного везения мало. Необходимо не просто оказаться в нужное время в нужном месте, но и быть готовым «поймать свой шанс». Ему повезло со своим первым учителем – преподавателем рисования Красноярского уездного училища Н. В. Гребневым. Ему повезло, что его рисунки заметил губернатор П. Н. Замятнин (Суриков потом отплатит ему, создав прекрасный портрет красноярского губернатора), ходатайствовавший перед Советом Академии художеств о зачислении его учеником. Ему повезло с меценатом: золотопромышленник П. И. Кузнецов, любитель искусства и коллекционер, узнав, что талантливого земляка готовы зачислить в Академию, но без стипендии, взял на себя расходы по содержанию молодого художника. Ему повезло с женой – он женился в 1878 г. на Елизавете Августовне Шарэ, внучке декабриста П. Н. Свистунова, подарившей ему недолгую (она умерла в 1888 г.), но гармоничную и счастливую жизнь.

Суриков рано понял, что кроме везении в жизни необходим постоянный и самоотверженный труд. Напряженные и праздничные, строгие и яркие одновременно картины художника кажутся написанными на одном дыхании. А ведь за каждым большим полотном – годы работы, десятки эскизов и этюдов, поиск нужных моделей, попытки постижения характеров, мучительные поиски композиции, эксперименты с колоритом, стремление найти такие красочные сочетания, которые не только создавали бы настроение композиции, передавали бы характер главных действующих лиц той или иной исторической драмы, но и соответствовали бы именно этой, создаваемой в данный момент картине. Он, кажется, всегда писал вне своего времени. И всегда – в контексте своего времени. Уходя в своих полотнах в глубь отечественной истории, он всегда твердо стоял на ногах, всем телом ощущал эпоху, в которой жил и работал.

Суриков писал каждую свою картину, не связывая ее на первый взгляд ни с предыдущими своими работами, ни с теми, которые лишь вынашивал. Однако в результате в его творчестве складывались своеобразные циклы, хотел он этого или не хотел. Так, в 80-е гг. он создает своего рода трилогию страдания.

Казнь стрельцов, ссылка Меншикова, пытка Морозовой. И в то же время – как мягко, тонко передает он кровавые, унижающие человека трагедии. Нет крови, висельников, эффектных поз в «Утре стрелецкой казни». Нет дыбы в «Боярыне Морозовой». Нет явного унижения некогда могущественного царедворца в «Меншикове». Но в «Стрельцах» пахло кровью. И было величие несломленного духа. В «Морозовой» – трагедия изгнания и надругания над верой, которой жила опальная боярыня, но невольно задаешься вопросом, рассматривая полотно, – унижена не Морозова, а ее преследователи и хулители. И удивительно сумел сохранить остатки человеческого достоинства в северной ссылке некогда блистательный Меншиков. Отчего это? Но видишь старуху со свечой в руке – последним даром Богу, в «Утре стрелецкой казни», вспоминаешь скорбное и умиротворенное лицо Марии Меншиковой, умирающей от чахотки с книгой Евангелия в руке, видишь перед собой лицо Морозовой, великое в своем религиозном экстазе и откровении, и понимаешь, что для Сурикова в этих полотнах были важны не только оригинальность композиции, изысканность колорита, историческая достоверность. Один из современников точно назвал этот цикл «лестницей религиозных чувств».

Вот так же в своеобразный цикл сложились и картины Сурикова 90-х гг.: взятие городка, покорение Сибири, переход Суворова через Альпы.

Все казаческое, русское, славянско-стихийное в этих картинах находит остроумное решение, передавая не столько рациональную установку мастера, сколько его подсознательное стремление выразить русский национальный характер, так же как присущие русскому человеку особенности православного менталитета он так глубоко и страшно передал в своем религиозном цикле 80-х гг.

В Красноярске наряду с самыми первыми хранится и самая последняя незаконченная картина Сурикова – «Благовещение». Больной мастер выбрал один из самых светлых и гуманных сюжетов Евангелия. Человек православный, он сохранил до конца жизни силу духа и могучий оптимизм, данные ему Богом.

Он умер 6 марта 1916 г., успев понять, что был великим русским художником, сумев постичь глубину афоризма – «жизнь бренна, искусство вечно». Его похоронили рядом с женой, в Москве, на Ваганьковском кладбище. За месяц до смерти в газете «Русское слово» появилось его открытое письмо, заканчивавшееся словами: «Вкусивший света не захочет тьмы». Эти слова хорошо подходят для надписи на его могильном камне.

Портрет атамана А. С. Сурикова, деда художника. 1860-е гг. «Со всех сторон я природный казак», – говорил В. И. Суриков. – Мое казачество более чем 200-летнее». Предки его принимали участие в освоении Сибири, в строительстве Красноярска и даже в Красноярском бунте конца XVII в. И со стороны отца, и со стороны матери – «кругом казаки». Вспоминал: в детстве, как казачьи войска по городу идут, бежал к окну – там «все мои сродственники».

Акварельные портреты деда – теплы и по цвету, и по настроению. «Атамана Александра Степановича я маленьким только помню, – вспоминал художник. – Он из простых казаков подвигами своими выдвинулся. Гордился тем, что казаки любили Енисейского полкового атамана и, когда тот умер, назвали в честь него Атаманским один из островов на Енисее, около Красноярска.

«Род мой казачий, очень древний, – писал В. И. Суриков в письме к искусствоведу Виктору Никольскому, автору ряда работ о Василии Сурикове. – Уже в конце XVII столетия упоминается наше имя…»

Восторженным, добрым, но и веселым взглядом всматривается он в лицо деда. Писал-то по памяти. Таким дед запомнился. Сильным и строгим. А что рисунок у него с юных лет был «нестрогим», Василия Сурикова не огорчало. Он знал, что его отличает своеобразная неприглаженность, немного наивная выразительность рисунка. Принимал как данность. Считал себя более колористом, нежели рисовальщиком: его «нестрогий» рисунок, по его же словам, «всегда подчинялся колоритным задачам».

Портрет M. В. Сурикова, дяди художника. 1860-е гг. В приведенном выше письме В. И. Сурикова искусствоведу В. А. Никольскому есть фраза о происхождении рода Суриковых. И там же художник подчеркивал: «До середины XIX столетия были простые казаки, а с 30-х годов прошлого столетия был один атаман и многие сотники и есаулы». Атаман – это дед А. С. Суриков. А среди сотников и есаулов особое место занимает имя дяди художника – хорунжего Марка Васильевича Сурикова. Еще мальчиком точно запомнил Василий Суриков не только подробности казачьих мундиров, но и особенности лиц казачьих офицеров, сильных, мужественных, открытых. И писал потом портреты и деда, и дяди, откровенно любуясь ими, романтизируя. Марк Васильевич Суриков, дядя художника, бравый и смелый офицер, умер молодым, простудившись на параде в трескучие сибирские морозы. Но успел, по воспоминаниям художника, оказать на него большое влияние, читал ему книги, рассказывал разные истории, в том числе и о сибирском казачестве, о роде, к которому принадлежал мальчик по рождению.