Читать онлайн «Инквизиция: царство страха». Страница 87

Вечеринки и приемы в домах резко прерывались[1313]. Если священник следовал на причастие со Святыми Дарами, то его несли носильщики в портшезе. Всем следовало останавливаться и опускаться на колени, бить себя руками в грудь. Если кто-нибудь не делал это, то возникала опасность, что священник может назвать его еретиком[1314].

Эти общества не относились к таким, в которых ценили радость и непосредственность реакции. Да и вряд ли что-то подобное там казалось возможным. Они стали таким местом, где все подчинялось установленным требованиям религиозной ортодоксальности. Инквизиция, как борец за нравственность, оказалась главным надзирателем за соблюдением кодекса. Как мы узнали из этой главы, ее переход к моральному осуждению в конце XVI века совпал с проявлением первых симптомов более широкого распространения невроза в обществе.

Хотя инквизиция сама и не была непосредственным подстрекателем сексуальных игрищ беат и алюмбрадос и даже преследовала их, ее моральная сила, определяющая общественную атмосферу, привела к такого рода событиям.

Все это было результатом обстановки, сложившейся в Португалии и Испании задолго до инквизиции. Аристократ из Силезии, посетивший Лиссабон в 1485 г., писал, какими «страстными в любви» были португальцы. Женщины одевались так откровенно, что половина груди оставалась открытой, они «оказывались безумны от чувственности, подобно мужчинам, готовым на все»[1315]. Итальянский путешественник Фредерико Бадоардо писал в 1557 г. (как раз в то время, когда инквизиция приступила к осуждению безнравственного поведения), что испанцы «ели и пили чрезмерно много, а это в сочетании с жарким климатом означало, что они с энтузиазмом предавались любовных утехам. Женщины были готовы к порокам всех видов»[1316].

Следовательно, есть основания полагать, что в конце Средних веков существовала немалая сексуальная свобода[1317]. Широко распространились бордели, которые открывались очень быстро во время колонизации Канарских островов в начале XVI века[1318].

В начале XVI столетия не было табу на нудизм, люди спокойно раздевались и мылись на виду у всех[1319]. Но по декрету, выпущенному в Испании в 1623 г., закрыли все бордели[1320]. К началу XVIII века жизнь в Испании и Португалии стала определяться по другой шкале ценностей.

Но каким же образом тогда можно объяснить чрезвычайное подавление в обществах? Там неправильно направленная сексуальная энергия расплавляла свечи. Там уровень иллюзий достиг такого размаха, что женщины могли поверить в свой договор с дьяволом, поскольку дьявол всегда появлялся в одном и том же образе, словно школяр, который хотел иметь секс[1321]. Там священники и беаты верили, что их сексуальные вожделения — божественное благословение. Там жестокость, садизм и мазохизм стали неотъемлемой частью изгнания нечистой силы из одержимых…

Меру эмоциональной жестокости и членовредительства понять и определить трудно. Но если мы учтем, что типичный акт покаяния в конце XVII века представлял собой помещение руки в пламя свечи, которую держали в пламени по возможности дольше, чтобы понять, что адское пламя вечно[1322], то становится очевидным: существовавший уровень подавления мог привести только к ужасающему выплеску. Это мы и наблюдали в данной главе.

Согласно интерпретации общества, предложенной Фрейдом, подавление — существенная часть «договора», с которым люди вступают в социум. Мы обязаны подавлять определенные желания, чтобы взаимодействовать с другими людьми и иметь общие социальные цели. Там, где люди хорошо приспособились, эти подавленные желания выражаются во фрейдистских оговорках, во сне и в литературе. Но там, где у людей развиваются комплексы, может появиться невроз. В подобных случаях продолжают существовать подавленные желания, но само подавление вынуждает отвергнутые аспекты либидо выражаться искаженным иносказательным образом.

Возможно, нам поможет возвращение к размышлению над тем уровнем жестокости, который сопровождал появление новой инквизиции в конце XV века. Как мы видели, жестокость в конце концов заменили более систематическим и даже менее воспламеняемым отношением к преследованию.

Но жестокость подавления не прекратилась. Требуя другого выхода, подавленность проявляется в виде неврозов, которые мы уже наблюдали. Затем изменяется направление воздействия, и подавление оказывает влияние на свой первоисточник — на общества Португалии и Испании.

Это классический пример того, что Фрейд называл «возвратом подавленного». Ситуация сама по себе напоминает нам: жестокость после того, как она выпущена на свободу, обуздать и направить обратно трудно. Она разлагает. Ее переносят с конверсос на лютеран, затем — на морисков, а потом она возвращается к «старым христианам».

Эта жестокость может вылиться в имперскую экспансию, но в итоге возвратится в исходную точку, устроится на насест…

Следовательно, с введением инквизиции и началом гонений были заложены основы для создания невротического общества. Изгнание нечистой силы и сопровождающих смехотворных иллюзий явились простым напоминанием об опасностях, всегда неизбежно появляющихся в результате преследования противника. Но наших самых опасных врагов, если мы хотим оставаться честными сами перед собой, всегда можно найти в нас самих. Жестокость и репрессии способны всего лишь пройти по замкнутому кругу, возвращаясь к исходной точке своего появления…

В течение ряда лет я копался в архивах инквизиции в Португалии и Испании, в Мадриде и Лиссабоне. Национальные архивы расположены в неофашистских зданиях, построенных во время правления иберийских диктаторов XX века, Франко и Салазара. Каждый раз на письменный стол мне приносили толстую кипу желтеющих документов. Я развязывал матерчатые бечевки, которыми они были связаны, и приступал к чтению. Всегда какой-нибудь кусок пергамента рассыпался. Когда я заканчивал чтение и возвращал документы, пыль оседала пятнами там, где я читал, напоминая мне о мимолетности и непостоянстве нашей жизни и моральных стандартов.

Подобно любому из нас, я тоже слышал об инквизиции. Но когда я только начал совершать свои одинокие походы в архивы, то и представить не мог, какие чудовищные преступления мне придется вскрыть. Мир погружался в сплошные потемки во времена страшной скорби, садизма и потери самих себя.

Каким образом такое систематическое злоупотребление можно измерить аналитическими и научными методами? Тут не находится слов…

Иногда меня охватывала печаль не столько из-за прочитанных историй, сколько из-за безжалостного принуждения, с которым я возвращался к чтению. Это часто воспринималось как отражение той жестокости, с какой сами инквизиторы проводили свои расследования. Но затем я натыкался на рассказ о сопротивлении, и печаль этих тяжелых пыльных читальных залов рассеивалась.

Временами утешал и упадок, сопровождавший эту скорбь. К первому десятилетию XVIII века социальная архитектура, в которую заложили моральную и культурную инерцию, начинала пожинать свои плоды. Но лидеры продолжали двигаться вперед, словно ничего не менялось. Когда Филипп V утвердился в качестве нового короля Испании (чем и закончилась Война за испанское наследство) увеличилось количество осужденных. Во время его правления (1700-46) состоялось пятьдесят четыре аутодафе. Семьдесят девять человек были сожжены у позорного столба заживо, а еще шестьдесят три — символически (в изображении)[1323].

В 1721 г. в Куэнке пять человек, тайно исповедовавших иудаизм, сожгли заживо. В 1722 г. в Вальядолиде еще сожгли еще троих, в 1723 г. — еще двенадцать (в Гранаде)[1324].

В Португалии, где не велась война, которая могла прервать инквизиторский процесс, жестокость тоже не уменьшилась. В 1732 г. восемь человек «освободили» (передали светских властям для казни) в Лиссабоне, в 1735 г. — еще семерых[1325]. В 1737 г. последовали еще двенадцать человек, включая одного из Бразилии, а в 1739 г. — следующие одиннадцать (при еще одном бразильском деле)[1326].

Только в одном Лиссабоне в период с 1744 по 1746 гг. «освободили» (казнили) еще семнадцать человек. Подавляющее большинство этих процессов в обеих странах связано с тайным иудаизмом — «португальской ересью»[1327].

В Испании переформированное правительство во главе с Бурбоном предприняло попытку сократить власть инквизиции. В 1713 г. министр Филиппа V де Маканас предложил упразднить финансирование инквизиции. Инквизиция отреагировала тем, что завела дело на Маканаса. Ему пришлось бежать из страны[1328].