Читать онлайн «Повседневная жизнь советских писателей. 1930— 1950-е годы». Страница 51

Помимо низкого уровня выступления в этой истории имелся еще один малоприятный для Хайта момент. Дело в том, что он выступал на литературном вечере без путевки Бюро пропаганды Союза писателей. Литератор использовал старые удостоверения и бланки организации, явился в институт самостоятельно и заключил с председателем профкома института соглашение о проведении вечера. Причем доверчивое институтское руководство согласилось уплатить писателю за вечер 650 рублей, в то время как самая высокая ставка за выступления известных писателей составляла в то время в Бюро пропаганды 260 рублей.

После рассмотрения этого эпизода на заседании Президиума ССП было принято решение исключить Д. Хайта из организации на 1 год «за дискредитацию высокого звания члена Союза Советских Писателей» с правом подать заявление о вступлении в ССП, если за этот год он своим трудом заслужит это право. Бюро литературных выступлений было поручено организовать вечер в Горном институте[537].

Положение с жильем в военный период катастрофически ухудшилось. Часть домов была разрушена, в других невозможно было жить, оттого что они не имели центрального отопления или находились в аварийном состоянии. О частичном разрушении дома по Лаврушинскому переулку 14 сентября 1941 года Б. Пастернак писал О. Фрейденберг: «В одну из ночей, как раз в мое дежурство, в наш дом попали две фугасные бомбы… Разрушено пять квартир в одном из подъездов и половина надворного флигеля»[538].

В Доме Герцена (Тверской бульвар, 25), принадлежащем ССП, два года не работало центральное отопление. Союз писателей обратился за помощью к начальнику МПОВО Советского района Москвы Шелепину с просьбой выделить бригаду по ремонту центрального отопления, крыши, перекрытия и дымоходов[539]. В доме протекала крыша, и во время дождя заливало верхний этаж, в одной квартире прогнили балки, что грозило обвалом, грубы и дымоходы были попорчены во время бомбежек.

Не миновали писательские семьи и многочисленные «уплотнения» квартир, которые порой граничили с произволом. На допускаемые чиновниками бесчинства особенно остро реагировали фронтовики. В декабре 1941 года в Правление ССП поступило письмо от С. Липкина: «Приехав из Кронштадта, я увидел свою семью, проживающей на одной кровати.

Воспользовавшись тем, что я с первых дней Отечественной войны нахожусь на фронте, мою жену и детей лишили жилплощади.

Я требую:

1. Предоставить моей семье жилплощадь.

2. Наказать виновных сотворенной подлости»[540].

Подобные явления имели место не только в начале войны. Например, Н. Афиногенов-Степной с семьей (женой и дочерью) с 1932 года проживал в доме № 8/10 по Коровьевскому переулку, где имел комнату площадью 20 квадратных метров. В начале войны его семья была эвакуирована, а сам писатель остался в столице и аккуратно оплачивал жилье. В сентябре 1943 года он тяжело заболел и был подвергнут принудительному лечению в 1-й Московской загородной психиатрической больнице. В то время как литератор находился на лечении, принадлежащая ему комната по ордеру Мосжилотдела была заселена другими жильцами. В результате Афиногенов-Степной вместе с вернувшейся из эвакуации семьей оказался без крыши над головой[541].

В похожей ситуации оказался и А. Гатов: «Мой быт после возвращения в Москву в 1944 году был очень трудным. Ловкие жулики въехали во время войны в мою квартиру, и мне предстояло остаться на улице. Квартирные суды были в то время рядовым явлением, мне они стоили здоровья. И это в квартире Уткина в Лаврушинском переулке я писал на его большом „Континентале“ разные письма в суды руками, дрожащими от усталости и волнения»[542].

Были случаи, когда писательские квартиры «уплотнялись» другими писателями. Б. Лавренев был вызван на работу в Москву наркомом ВМФ и поселился в гостинице «Москва». Однако в декабре 1942 года последовало распоряжение Моссовета о выселении из гостиницы всех постоянно в ней проживающих. К тому времени к писателю уже приехала семья, и он обратился за помощью к А Щербакову. По распоряжению сверху поселили его в пустующую квартиру Годинера в Лаврушинском переулке, семья которого находилась в эвакуации. Жизнь в квартире пошла кувырком в 1943 году, после возвращения из эвакуации хозяйки квартиры с шестилетней дочерью. Тут же начались скандалы: в первый же день был сорван телефон. Б. Лавренев писал: «Ругань и крик перешли все пределы. Выяснилось, что хозяйка квартиры имеет давнюю репутацию неслыханной хулиганки и психопатки»[543].

Писатель вновь просит А. Щербакова оказать содействие в выдаче квартиры. Заведующий жилотделом пообещал «приискать комбинацию». Через два месяца выяснилось, что «„комбинация“ пока не вытанцовывается». Затем Б. Лавренев написал И. Сталину, и через час после того, как письмо было опущено в кремлевский ящик, писателю позвонили. Но квартирная эпопея на этом не закончилась, так как документацию, связанную с делом литератора, теряли, потом находили, а вот квартиру найти так и не смогли.

Между тем жизнь писателя и его семьи с каждым днем становилась все хуже: «Хулиганка продолжает ежедневные издевательства и скандалы. Прокуратура отказывается привлекать ее к ответственности, так как она психически ненормальна, психиатры отказываются помещать ее в больницу, так как, несмотря на установленную психическую болезнь, „она не угрожает жизни проживающих вместе с ней“. То, что я сам близок к „установленному психическому заболеванию“, никого не волнует». Лавренев практически был лишен возможности работать, из-за чего пошатнулось его материальное положение. Все это заставило писателя обратиться за помощью к К. Ворошилову. Последний, в свою очередь, направил письмо председателю исполкома Моссовета В. Пронину: «Если есть возможность помочь писателю Лавреневу, помогите. Если нет этой возможности, стало быть „на нет и суда нет“»[544]. Возможность нашлась, и 5 декабря 1944 года Лавренев благодарил Ворошилова за помощь[545].

Некоторые из московских квартир отдавались под нужды военных. Естественно, что за сохранность их имущества никто не отвечал, спасти его могли либо сами хозяева, если они были в городе, либо их друзья, если они узнавали о случившемся. В подобной ситуации очутился и Б. Пастернак 16 июля он написал А. Щербакову: «Моя квартира в Лаврушинском разгромлена до основания именно как бедная, на которой было написано, что она не знатная и за нее не заступятся»[546].

В 1943–1944 годах, когда проходила массовая реэвакуация писателей, оказалось, что многим из них негде жить. Селили их в гостинице «Москва». М. Ангарская вспоминает: «Вечерами мы собирались у кого-нибудь в номере, и рассказам, шуткам, всевозможным историям не было конца…»[547]

Есть еще одно воспоминание о гостинице «Москва», относящееся к 1943 году: «В гостинице можно было поесть… Чаще всего одно — суп с капустой или картошкой, заправленный весьма сомнительным жиром. Иногда бывали разогретые мясные консервы. Кусок хлеба. Но и ради этой убогой пищи в гостиницу проникали посторонние люди»[548].

Помимо гостиниц прибежищем литераторов, лишившихся в Москве жилья или прибывших с фронта, становились дома друзей и коллег. Так, в квартире П. Антокольского останавливались, приезжая с фронта, С. Долматовский, К. Симонов, М. Матусовский, В. Гольцев, М. Бажан, С. Голованивский и Л. Первомайский. Здесь также жили писатели, чьи квартиры были разрушены в результате бомбардировок, в частности А. Фадеев. М. Алигер вспоминала: «И всем хватало места и тепла и внимания, и всегда на кухне кипел большой чайник и варилась картошка, и если не было ничего другого, а ничего не было чаще всего, то жарился ломтями хлеб… натиралась на терке редька… нарезался кружками лук… и все были напоены и накормлены. И дружно и весело на всех делились офицерские консервы, и всем хватало места, где прилечь, и подушек, и одеял»[549].

Резко изменилась жизнь в подмосковном Переделкине. Когда началась война, «тут же издали приказ о затемнении, в Переделкине создали дружину, которая проверяла светомаскировку. Лампочки выкрасили в синий цвет, на окна повесили ковры и занавески… Был издан приказ рыть на каждом участке траншею. Мы [семья Пастернака] с Федиными решили рыть общую на нашем участке… О тревоге извещали со станции, там били в рельсу. Она была плохо слышна, и мы с Борей устроили дежурство»[550].

А. Афиногенов погиб в Москве в самом начале войны во время бомбежки. Его дача была разделена между И. Штоком, Б. Брайниной и М. Прилежаевой.