Читать онлайн «Большая ничья. СССР от Победы до распада». Страница 41

Некоторые современные российские историки при характеристике этого периода основное внимание уделяли оценке внутренней политики партии, квалифицируя ее как «консервативную». Сюда они относили контрреформы в области партийного и советского строительства (объединение промышленных и сельских областных, краевых парторганизаций и советских органов), ликвидацию совнархозов и восстановление отраслевых министерств, частичную реабилитацию Сталина, политику стабильности кадров, которая обернулась на практике торжеством геронтократии, неприятие реформ в области экономики. По их мнению, централизация и бюрократизация управленческого аппарата, его быстрое разбухание стали следствием отказа советского руководства от экономических методов управления{295}.

Известный биограф советских вождей Д.А. Волкогонов полагал, что брежневский курс представлял «некий “новый” путь: между реформизмом Хрущева и диктатурой Сталина», который сложился, с одной стороны, как результат нежелания общества возвращаться к ужасам большевистской диктатуры, с другой — как попытка властей использовать социальную инерцию движения хрущевского периода, «ничего кардинально не меняя и не реформируя». Выбор брежневским руководством консервативной политической линии определялся, по мнению историка, объективными факторами: конфликтом между обществом и властью, не желающей возвращаться к старому и не имеющей достаточно сил, чтобы продолжать курс реформ. Таким образом, брежневизм, согласно Волкогонову, — исторически закономерный этап в жизни советского общества. Состояние стабильности советского общества было, по мнению Волкогонова, результатом определенных исторических условий, в которых находился Советский Союз в эти годы. Важнейший фактор — достижение военно-стратегического паритета с США, заключение в 1972 г. договора между двумя странами об ограничении системы противоракетной обороны и подписание в 1973 г. документа о предотвращении ядерной войны между СССР и США. Оборотной стороной этого равновесия, достигнутого в ходе непрекращающейся гонки вооружений, стало истощение советской экономики. При общей стагнации системы резко «прибавил» только военно-промышленный комплекс, усилились многие виды Вооруженных Сил и окреп КГБ. Второй важнейший фактор застоя — кризис бюрократической системы управления. Он заключался в том, что руководство партии и государства «не хотело замечать» отрицательных явлений в жизни советского общества, главной заботой «верхов» в этот период стало сохранение «обстановки полного единодушия» в собственной среде. Именно этими словами, указывал Волкогонов, заканчивались все партийные форумы страны — от заседаний Политбюро и Секретариата до съездов и пленумов партии{296}.

Основная идея, которую выдвигали и отстаивали Р.А. Медведев, А.Е. Бовин, Ф.М. Бурлацкий и их сторонники, — доказать, что советская социалистическая система подлежала реформированию и (если бы был продолжен курс хрущевских реформ) страна могла преодолеть тот системный кризис, в котором она оказалась главным образом по причине низкой компетентности брежневского руководства. В качестве основной причины смены курса, как правило, называли внешнеполитический фактор, когда «пражская весна» 1968 г. показала, что экономическое оживление и рост благосостояния далеко не гарантировали политической стабильности в обществе, а нередко на их базе возникали требования политических перемен, несовместимые со строительством социализма. Поэтому «пражская весна» рассматривалась Брежневым и его окружением как «атака на партию и на само дело социализма в Чехословакии», которое следовало защищать с помощью военной силы. Не найдя адекватного ответа на этот вызов времени, Брежнев и его окружение решили перейти к полной консервации системы. Такова в своей основе логическая канва большинства исследований по брежневской эпохе.

Отметим еще одну особенность работ вышеназванных авторов. Многие из них написаны активными участниками событий того времени, когда роль многочисленных «советников» вождя в решении важных политических вопросов многократно повысилась — отсюда желание мемуаристов представить свои действия в выгодном свете. Поэтому свои неудачи на посту «советников» они, как правило, связывали с тоталитарным сталинским наследием, наиболее полно сохранившимся в советской политической системе и ее институтах.

По мнению сторонников модернизационного подхода, с петровских времен и вплоть до нынешних в России правители пытались осуществить модернизацию страны, каждый по-своему, но общим для всех начинаний было то, что в триаде личность — общество — государство «доминировало государство». Так, по мнению В.В. Согрина, Советский Союз, как некогда Российская империя, пытался провести модернизацию страны «на основе мобилизационной модели» и под «верховенством вотчинного государства». Обе попытки закончились распадом великих империй, поскольку не носили «органический» характер, а также по причине того, что устойчивыми характеристиками российской имперской политики были «мессианизм и экспансионизм», которые отвлекали общество и ресурсы на решение сугубо внешних задач в ущерб внутренним. В русле этой теории Согрин выделял брежневский период как качественно отличный от хрущевского. Если Хрущев, вслед за Сталиным, пытался вторично осуществить советскую модернизацию «сверху», то после его отставки новое руководство страны осознало значение модернизации «снизу». Об этом, по мнению Согрина, свидетельствовала косыгинская реформа, допускавшая «развитие инициативы и самостоятельности промышленных предприятий и колхозов».

Реформа закончилась неудачей, поскольку, считал Согрин, партийное руководство «смертельно испугалось» возможности сужения экономического и политического «всевластия КПСС»{297}.

Один из сторонников теории модернизации Е.И. Пивовар обращал внимание на то обстоятельство, что процесс глобализации, который охватил СССР в 60–80-е гг. XX столетия, оказал не менее серьезное воздействие на результаты «советского эксперимента», чем «ошибки, просчеты, слабости» послесталинского руководства. Он отметил, что советское общество в рассматриваемый период переживало качественно новый этап урбанизации, связанный с преобладающим ростом городского населения и резким повышением образовательного уровня в стране. В то же время предшествующий этап индустриализации в СССР «не был завершен», а высокие технологии господствовали только в военно-промышленном комплексе. Одновременно с качественным изменением социальной структуры страны росла «тяга широких слоев общества к массовому потреблению», но советская экономика не могла удовлетворить эти требования, поскольку существовала в условиях «всеобщего дефицита». В результате произошло «разочарование» среднего класса Советского Союза в советской системе{298}.

Некоторые ученые, сторонники феномена цикличности, объясняли застойные явления 60–80-х гг. преобладанием контрреформаторской тенденции в развитии экономики и общества СССР.

Так, по мнению В.Т. Рязанова, в отечественной истории с XVIII в. и до XX в. включительно периоды реформ сменялись контрреформами. В предшествующий брежневскому реформистский период Хрущева в народном хозяйстве СССР завершилось оформление современного комплекса отраслей, связанных с научно-технической революцией (в первую очередь освоение космоса и выпуск сложной оборонной техники). Помимо этого выросли реальные доходы населения и этот рост продолжался и в брежневские времена. Фактически заново были созданы отрасли, работающие на потребительский рынок, — электробытовая техника, массовое жилищное строительство, автомобилестроение и пр. Рязанов объяснял это практической реализацией курса на «экономическую заинтересованность хозяйствующих субъектов». Что же помешало развиться реформистским тенденциям в брежневские годы? По мнению Рязанова, таких причин контрреформ было несколько. Одни лежали в экономической плоскости, другие — в политической. В первую очередь ни социалистическая теория, ни соответствующая ей практика не смогли ответить на главный вопрос: как совместить экономическую заинтересованность производственных коллективов в получении прибыли с их экономической ответственностью в условиях государственной собственности. Не был также найден эффективный экономический механизм, позволяющий государству бороться с инфляцией, дефицитом, сокрытием внутренних резервов. Вторая важнейшая причина — на военные нужды в СССР, по экспертным оценкам, тратилось до 20% ВНП, тогда как в США вдвое меньше. Последствия гонки вооружений для экономики Советского Союза и уровня жизни населения страны оказались более тяжелыми и долговременными, чем для США{299}.