Читать онлайн «Парадоксы имперской политики: поляки в России и русские в Польше (XIX — начало XX в.)». Страница 29

Особым укладом отличалась жизнь в местах ссылки польских повстанцев и конспираторов. Оторванность от национально–культурной среды вызывала как тягу к обособлению во имя сохранения собственного «я», так и потребность в приспособлении к новой реальности, в контактах с местным населением. Столь противоречивая ситуация, являясь источником присущего ссыльным душевного разлада, служила питательной почвой для диаметрально противоположных взглядов на браки с православными. «Одной из тяжких провинностей, оскорбляющих достоинство нашего положения, почти за политическое преступление, — писал в своих воспоминаниях В. Станишевский, приговоренный в 1849 г. к службе рядовым в отдельном Оренбургском корпусе, — почитали мы соединение узами брака с москевками. На самом деле такой подход не был излишне суровым. Женатый на москевке, втянутый в соответствующие имущественные и семейные отношения, привязывал себя к месту изгнания, забывал о возвращении на родную землю, практически отрекался и от своей прежней семьи, и от родного языка. До свадьбы не–веста–москевка обычно играла в польскую дудку; училась щебетать по–польски, ходила в наш костел, мечтала о Варшаве и т. п. После свадьбы все шло иначе. В доме такого отступника ты уже не услышишь польской речи; муж должен был сопровождать жену в церковь, а в свой костел ходил украдкой. А дети? Сыновья польской крови обращались в москалей, ненавидящих племя отца своего». За десятилетие, проведенное мемуаристом на чужбине, по его свидетельству, из нескольких сотен «соизгнанников» лишь единицы женились на русских. «Такого рода воздержанность, — заключал Ста–нишевский, — можно почитать за высшую добродетель»76. Перед сложным выбором оказывались семейные ссыльные после амнистии. «Возвращаться, навлекая на себя, жену, а позднее детей остракизм… со стороны польского окружения, или остаться, решившись на медленную ассимиляцию», — так формулирует эту дилемму современный исследователь З. Опацкий 77. Вопрос о «разноверных» союзах сохранил свою остроту и после 1863 г., причем, как и прежде, преобладающим было отрицательное отношение к бракам с сибирячками 78.

Итак, определенно не права С. Ковальская — Гликман, полагая, что в местах ссылки смешанные браки «не вызывали никакого противодействия»79. В то же время было бы ошибочным целиком полагаться на только что приведенное свидетельство Станишевского. Даже в сибирских условиях соединение поляков семейными узами с православными не вело однозначно к денационализации осужденных. Свое отношение к «отступникам» сообщество ссыльных определяло прежде всего по языку общения в их семьях, где нередко в обиходе был не русский, а польский 80. Давая правильную, на наш взгляд, оценку национальному изоляционизму, иркутский исследователь Б. С.Шостакович излишне прямолинейно связывает его со «сторонниками консервативных националистических взглядов»81. Не следует также забывать, что ссыльным зачастую были доступны только партии с женщинами более низкого общественного положения, а шляхтичам, даже после лишения их прав состояния, мезальянс мог казаться неприемлемым по соображениям сословного характера. С демократизацией социального состава и идейных позиций участников польского национального движения это предубеждение играло все меньшую роль.

«Разноверные» союзы в кругу самих ссыльных порождали порой весьма оригинальные подходы к национальному воспитанию детей. Находясь в 80‑е гт. в Сибири, с одним из них имел случай познакомиться В. Г.Короленко. «Шиманские, — такую фамилию носило семейство, о котором поведал писатель, — развивали перед нами особенную систему воспитания, которую они намерены применять к своему ребенку. Она русская, он поляк. Обе национальности имеют одинаковые права на его душу… У него будет пока два отечества… Поэтому они будут жить… то в России, то в Польше. Таким образом мальчик будет подвергаться то польским, то русским влияниям. Затем, когда он вырастет, он сам выберет себе родину»82.

В том, что архаичное законодательство о смешанных браках отличалось необычайной долговечностью, велико участие русской православной церкви. Даже в 1916 г. изданный Харьковской епархией «Православный антикатолический катихизис» отрицал — совсем в допетровском духе, со ссылкой на VI Вселенский собор, — возможность брачных союзов православных с католиками, в том случае если «еретики» не согласятся на смену вероисповедания 83. Свое исключительное право на детей от смешанных браков православная церковь рассматривала в качестве компенсации за отступление от канонических предписаний 84.

Не меньшая жесткость, впрочем, была присуща позиции костела, также охотно апеллировавшего к букве канонического права. Когда в конце 80‑х гг. директор одной из петербургских гимназий попросил состоявшего в ее штате ксендза перевести пассажи канонического права, толкующие об отношении католиков к православию, тот предупредил, что в тексте будут фигурировать «схизматики» и «еретики». «Мы люди образованные, — звучал ответ директора, — я для вас, а вы для меня еретик»85. Несмотря на суровые карательные санкции, достаточно распространенным явлением был отказ ксендза исповедовать своего состоящего в браке с православным прихожанина. В таком положении оказалась, например, мать А. И.Деникина. Вождь белого движения подробно рассказывает в своих воспоминаниях о том, как она пыталась сохранить в тайне решение ксендза, требовавшего воспитания сына «в католичестве и в польскости», как о конфликте стало известно отцу, русскому офицеру, как тот ходил объясняться к священнику, и, идя на попятную, последний умолял не предавать дело огласке 86. В 1891 г. католическое духовенство во всей Империи было практически отстранено от процедуры заключения браков с участием православных, и его место заняла… полиция, выдавая свидетельства о внебрачном состоянии и правоспособности католиков 87.

Нет ничего удивительного в том, что указ «Об укреплении начал веротерпимости», работа над которым развернулась в преддверии первой российской революции, стал полной неожиданностью для общества 88. Между тем принятие этого основополагающего документа не означало полного разрыва с прошлым. Допустив свободный переход из православия в другие христианские конфессии, указ 17 апреля 1905 г. лишь косвенным образом ослаблял действие старых юридических норм. Он не вводил новых правил, регулирующих порядок заключения «разноверных» браков и определения конфессиональной принадлежности рожденных в них детей. На стадии подготовки закона важной вновь оказалась позиция государственной церкви, представители которой утверждгши, что существующее законодательство воспринимается населением как должное, и запугивали министров опасными последствиями его отмены. По словам митрополита Санкт — Петербургского и Ладожского Антония, оно «обычно не вызывает на себя особых нареканий и признается на практике тягостным собственно в тех случаях, когда под действие… подпадают браки между иноверцами и мнимо–православными из упорствующих и отпавших». После отказа от законодательного регулирования вероисповедания детей «есть полное основание опасаться, что православное духовенство, подобно католическому в настоящее время, будет по мере сил противиться заключению смешанных браков». Не преминул архиерей предостеречь и от неизбежного, по его мнению, «семейного разлада». Товарищ обер–прокурора Синода

2. К. Саблер также утверждал, что «протесты против этого постановления бывали в единичных случаях, но вызывались не столько религиозными, сколько национальными соображениями». Долголетнее применение законодательства, напоминал ближайший сподвижник Победоносцева, «способствовало умножению чад православной церкви». Кроме того, отмена его затруднила бы разрешение браков православных со старообрядцами, которые в юридическом отношении предполагалось приравнять к «разноверным» союзам 88.

Хотя в процессе упомянутой дискуссии высказывалось опасение, что нежелание перемен только стимулирует исход из православия, вопрос так и не получил разрешения в указе 17 апреля и был похоронен в особом совещании под председательством реакционера А. П.Игнатьева, в прошлом, кстати, киевского генерал–губернатора 90. Было отвергнуто и предложение о ненаказуемости инославных священнослужителей за бракосочетание «разноверной» пары 91. Лишь по достижении 14-летия («возраст религиозного самоопределения») дозволялась — именно в этом революционный смысл указа о веротерпимости — перемена исповедания.

Указ привел в движение население российско–польского погра–ничья и вызвал замешательство в рядах чиновничества. ««Упорствующие» (их было около 100000), — писал Евлогий о бывших униатах, — хлынули в костелы, увлекая за собой смешанные по вероисповеданиям семьи». И. Корвин — Милевский рассказывает случай, когда католическую веру приняли, с согласия отца, православного священника, две его дочери, опасавшиеся, что иначе не смогут выйти замуж: в их расположенном в западных губерниях селении, где до 1905 г. не было и 5 % католиков, за какую–то неделю вовсе не осталось православных. Прибывшие в Петербург в сопровождении игуменьи местного монастыря мужики из Седлец–кой губернии были допущены к царю и спросили растерянного Николая II, «правда ли, что он принимает католическую веру», — подобный слух довольно широко распространился не без участия польских помещиков и ксендзов 92.