Читать онлайн «Людовик XI. Ремесло короля». Страница 78

Экономическая и валютная война, разор, блокада и пиратство служили той же политике и были продиктованы теми же намерениями: уничтожать живую силу врага, нарушать его снабжение и сеять панику. Бесспорно, «гаст» являлся знаком времени. Натравить кутильеров, профессионалов разора, на поля, чтобы они вырубали деревья и сжигали урожай на корню или в амбарах, требовало, разумеется, меньше денег, не заключало в себе никакого риска, сулило верный успех и в конечном счете оказывалось более действенным и скорым приемом, чем ведение правильных военных действий. Как следует из писем самого короля, достаточно было сотни головорезов, чинивших разбой на протяжении десятка дней, чтобы сломить сопротивление.

Правда, такие войны велись не против других стран или других народов, а против так называемых мятежных принцев. Фрондеры из Лиги общественного блага сплотились против своего государя; графы д'Арманьяк и другие знатные рода с юга и из центра Франции присягнули королю. Снова взявшись за оружие против него, они стали считаться мятежниками, изменниками и клятвопреступниками. Людовик XI неукоснительно требовал, чтобы каждый вельможа, сдавшийся на его милость, получил прощение, только торжественно поклявшись на кресте Святого Лода из Анжера — реликвии, ценившейся выше всех прочих. Нарушить клятву значило провиниться перед Богом и оправдывало самую ужасную кару. Те же обвинения выдвигались против герцогов Бургундских, особенно Карла Смелого, которые не уважали неотъемлемые права французской короны в своих государствах и не соблюдали заключенные перемирия. И король, естественно, не упускал случая жестоко наказать чиновников, капитанов и даже простых крестьян и горожан, сражавшихся на стороне этих мятежников.

Во время своего первого военного похода, будучи дофином и командующим королевскими войсками, он захватил 8 июля 1437 года, после осады, длившейся не больше недели, Шато-Ландон, который еще удерживали англичане. Вопреки мнению своих капитанов, он велел повесить английских солдат, а в назидание толпе — обезглавить на городской площади французов, уличенных в «сочувствии» врагу; таких оказалось много. Впоследствии, кажется, он уже не был так суров: например, при взятии Монтеро, где после скорого суда были казнены только наиболее скомпрометировавшие себя представители знати; тогда он явно ограничился тем, что придал некую видимость законности обычному сведению счетов. Но в сентябре 1441 года, под Крейлем и Мобюиссоном, приведенный в ярость долгим сопротивлением англичан, которые сражались две недели подряд, он решил заставить их заплатить дорогую цену и не давать пощады. Множество людей были убиты сразу или в погребах и чуланах, где они прятались; прочие взяты в плен и отведены в Париж, «на хлебе и воде, скованные по двое... как свора охотничьих собак... и каждый был одет в лохмотья, и шли все босые»; там их обложили огромным выкупом или утопили в Сене на глазах у всего народа, связав по рукам и ногам, «как собак, безо всякой жалости». 15 августа 1443 года, войдя в Дьеп, дофин велел казнить всех французов, состоявших на службе у врага, а также нескольких англичан, «покрывавших его бранью» во время штурма; получилось целых триста человек из гарнизона в четыре или пять сотен.

Осадная война, во время которой враги часто находились лицом к лицу в течение дней, недель и даже месяцев, накаляла страсти и обостряла желание отомстить гораздо больше, чем обычные сражения между двумя линиями всадников. Не все люди, втянутые в это невеселое предприятие, были бойцами; они наблюдали за действиями друг друга, перекликались, перебрасывались насмешками и оскорблениями. Они использовали всевозможные приемы, даже нечестные, жестокие: огонь, артобстрел, подкопы и глухая блокада — с одной стороны; неожиданные вылазки в противоположный лагерь во время отдыха, засады, метание камней с крепостных валов — с другой. Может быть, некоторые капитаны слышали о боях между итальянскими городами во времена войн гвельфов и гибеллинов, когда оскорбительные выкрики, попытки подорвать решимость противника демонстрацией силы и выставить его в смешном виде шутовскими спектаклями были частью военного искусства. В те времена осажденные сбрасывали со стен нечистоты и протухшее мясо, чтобы вызвать эпидемии. Во всяком случае, капитаны знали, что их люди, маясь от безделья и безысходности, не получив трофеев, страдая от холода, а порой и от голода, несущие серьезные потери, думали лишь о том, как отыграют-ся во время штурма на тех, кому недостало ума уступить раньше. Завоеванный город, выломанные ворота, дома, отданные на разграбление, беззащитные женщины и дети — это было лучшим полем для торжества, грабежа и насилия, чем обычное поле битвы вечером после победы.

У современников эти долгие осады вызвали более сильный и длительный отклик, нежели столкновения между отрядами конников или лучников. Почти у всех осад был ужасный конец: победители врывались в город, который так долго их дразнил; командиры не пытались их сдержать и даже опережали события, отдавая тотчас исполнявшиеся приказы, — это было наградой солдатам и поучением другим, кто вздумал бы сопротивляться слишком долго. Мужественное сопротивление расценивалось тогда победителями не как военный подвиг, доблестный поступок, достойный уважения, а как преступное упорство. За победой следовало наказание.

И Карл Смелый тоже поддавался мстительной ярости: осенью 1469 года Льеж был опустошен, а его жителей преследовали даже в церквях; в 1472 году в городе Нель в Вермандуа жители, захваченные живыми, были тотчас повешены, а множеству пленников, которым не удалось убежать далеко, отрубили кисти рук. Людовик XI в 1477—1478 годах казнил столько же человек, в частности во время осады Арраса. Двадцать два или двадцать три посла, отправленных к Марии Бургундской, были перехвачены по дороге; при них нашли бумаги, а им самим отрубили головы. Бургундские гарнизоны Лилля, Дуэ, Орши и Валансьена собрали пятьсот конников и тысячу пехотинцев, которые выступили на Аррас, чтобы помочь осажденным. Жан Дайон нанес им сокрушительное поражение: из шестисот пленников одних повесили, других обезглавили, а остальным удалось бежать. Двумя годами позже, чтобы отомстить за одного капитана-гасконца, которого Максимилиан Австрийский приказал повесить, когда тот сдался взамен на обещание сохранить ему жизнь, король «велел повесить пятьдесят лучших пленников, захваченных его жандармами». Из мести и, возможно, в назидание другим, чтобы вселить ужас в жителей еще сопротивляющихся городов, он постарался превратить эти казни в настоящую демонстрацию силы. Семерых человек вздернули на том месте, где был повешен капитан короля, десять других — перед стенами Сент-Омера, еще десять — перед Аррасом, и десять — перед Лиллем; прево, которому была поручена эта работа, каждый раз сопровождали восемьсот копий и шесть тысяч вольных стрелков. Затем они отправились в графство Гин и во Фландрию, захватили семнадцать укреплений и «перебили и сожгли все, что там нашли, уведя с собой быков, коров, лошадей и прочее добро, после чего вернулись в свои гарнизоны».

Длительные осады, измены, пережитые страх и ужас, а главное — ожесточение карательных акций и повсеместные казни виновных лишь в том, что они хорошо сражались, оставляли горькие воспоминания. Более того, королевские чиновники, правители областей и городов, которые только что были взяты силой, сталкивались не только с озлоблением и жаждой мести, но и с яростным сопротивлением со стороны населения, привязанного к долгому прошлому, своим традициям, старавшегося сохранить некоторые привилегии и не желавшего терпеть над собой королевскую администрацию, которая была покруче прежних. «Французской» партии не удавалось взять верх сразу. Противников, захваченных с оружием в руках, смутьянов, бунтовавших народ и вызывавших беспорядки, должным образом карали. Прочие же, в большинстве своем мастеровые, землепашцы и виноделы, возчики и мелкие торговцы, которых было гораздо больше, все еще представляли реальную опасность, будучи враждебны к государю, который хотел, чтобы его политика аннексии проводилась четко и без задержки.

Людовик принял продуманное решение изгонять недовольных из города, чтобы там оставались только лояльные подданные, и даже обновить население, поселив в захваченном городе мужчин, женщин и детей из других мест. В 1475 году он метал громы и молнии в адрес своих военачальников, в особенности Жана Дайона, которые приняли капитуляцию Перпиньяна на чересчур мягких условиях, предоставив жителям четыре месяца на то, чтобы решить: останутся они или уедут, забрав с собой движимое имущество. Король отстранил Дайона, назначил вместо него Эмбера де Батарне, велев никому не давать спуску, и приказал ему, а также губернатору Бофилю де Жюжу изгнать из города побольше народа. Стимулируя их усердие, он позволил им присвоить все, что будет конфисковано «у тех, кого выставят вон, пока вы будете там». И тот и другой, лучше разбиравшиеся в обстановке, воспротивились приказу и путем долгого обмена письмами в конце концов убедили короля изгнать только знать и «главных» изменников. При том условии, что ни один мятежник и смутьян не избегнет наказания: «Велите записать на одну бумагу всех, кто отныне останется под надзором в городе», а вожаков, настраивавших народ против короля и воевавших с ним, «выбросить вон». Батарне действительно составил список из примерно двухсот подозреваемых, распределив их по профессиям (башмачники, торговцы, ткачи, нотариусы) и дав каждому оценку его поведения или намерений («дурные», «весьма дурные»). Король настаивал, не отступал: не советуйтесь с Бофилем, чересчур склонным к прощению и успокоению; велите разграбить дома тех, кого вы изгоняете, особенно Антуана Вивье и прочих главных изменников; постараемся вместе проследить за тем, чтобы там поселились только надежные люди. В Париж явилось большое число соискателей должностей, но «уверяю вас, что я не дам ни одной», выбирать будете вы, «и составьте из них хорошую шайку против арагонского короля». Он постоянно читал нотации: например, корил за то, что Батарне оставил при себе Иона дю Фу («Не удивляйтесь же тому, как сильно я разгневан!»); мессир Ион — такой же предатель, как и перпиньянские нотабли, это «один из злейших изменников в сем королевстве... вам должно быть хитрее него, ежели вы радеете о своей пользе и хотите подмять его под себя».