Читать онлайн «Войны Роз». Страница 6

Такие люди, с их связями среди местного дворянства, сочетанием покровительства и господства, обозначенного современным той эпохе термином good lordship — «доброе лордство», в немалой степени обеспечивали провинции мир и спокойствие. Новоиспеченный лорд Гастингс в течение двадцати двух лет на территории по крайней мере пяти округов скрепил печатью договоры с не менее чем восьмьюдесятью восьмью подданными различного происхождения — от двух других пэров до простых рыцарей и сквайров. Благородная свита, фаворитизм, другими словами, «феодализм выскочек», который так часто осуждался как явное зло, были обязательной частью правления Йорков и Тюдоров. Недостаток сил правопорядка и регулярной армии восполнялся личными союзами между лордом и другими людьми, которые применялись подобно договорным положениям лорда Гастингса по принципу «как велят закон и совесть» и были весьма существенны для сохранения мира в провинции{28}. Говоря по правде, зачастую именно закона и совести заметно недоставало в этих отношениях. Магнату необходимо было давать полную волю в его собственной вотчине; в обмен на преданность правительство закрывало глаза на его демарши.

Потенциальные успехи или неудачи системы зависели от личности короля и от того, мог ли он сохранять равновесие между вздорными вельможами, слишком влиятельными, чтобы не обращать на них внимания, не задевал ли он их интересов, беря под свое управление чрезмерное количество земельных, человеческих и денежных ресурсов, и был ли он способен, вообще говоря, следить за тем, чтобы они действовали во благо страны и на пользу своему государю.

Видимо, Генрих VI не сумел этого. На протяжении всего Средневековья и вплоть до начала правления Елизаветы I монархи и Королевский совет потратили массу времени на урегулирование личных и территориальных проблем своих высокопоставленных подданных{29}. «Феодализм выскочек», отдав силовую составляющую власти на откуп магнатам, несомненно развязал им руки для того, чтобы, пользуясь нерешительностью характера Генриха и будучи свободными от такого традиционно сдерживающего фактора, как королевское наказание, они могли разрешать свои ссоры vi et armis (военным путем). Поэтому в 1440-х и 1450-х гг. все большая и большая часть знати для улаживания своих проблем прибегала к насилию. Груз ответственности за деградацию общественной жизни и в конечном счете полная потеря доверия, приведшие к внезапному поражению в Столетней войне, легли на правительство, что дало Ричарду Йорку возможность противопоставить свои притязания на трон основанному на давнем обычае праву дома Ланкастеров. Примечательно, что даже в этих условиях на всем протяжении 1450-х, когда бы Йорк ни пытался силой завладеть троном, лишь незначительная часть аристократии поддерживала его. Необузданные и воинственные без меры, склонные хвататься за оружие всякий раз, чтобы уладить собственные ссоры, они не были готовы перейти грань, которая отделяет насилие от измены. Возможно, главный соперник Йорка Сомерсет и не был популярен, но не существует и никакого свидетельства того, что Йорка очень любили. Программа Йорка, если это можно так назвать, была программой честолюбивого магната, а не партии. Конечно, в 1450-х гг. аристократия не была разделена на сторонников Йорков и Ланкастеров. Возможно, большее количество людей, чем нам известно, поддержало недовольство Йорка, и их симпатии к нему могли расти, поскольку в конце 1450-х гг. поддержка династии Ланкастеров уменьшилась — еще до того, как стало ослабевать влияние ее двора. Тем не менее только после того как в 1459 г. Йорка лишили прав в Дьявольском парламенте, его начинает поддерживать хоть сколько-нибудь значительная часть знати. Даже тогда на первых порах они все, включая самых близких друзей Йорка, не осознавали, что он планирует восстановить свое потенциальное право на корону.

Дискуссии в парламенте 1460 г. демонстрируют прежде всего нежелание принимать требования герцога и невозможность мирного их отклонения. Сам Йорк никогда не был способен свергнуть Генриха VI: он был вынужден пойти на компромисс, по которому признавался наследником Генриха. Несколькими месяцами позже всего лишь часть сторонников Йорка, число которых выросло после 1459 г., провозгласила королем Эдуардом IV его сына — на это их подвигли скорее отчаянные обстоятельства, которые сложились вследствие изоляционистской политики Йорка, чем убеждение и желание поддержать его{30}.

Однажды посеянные семена измены дают обильные всходы — так случилось и теперь. Сражения, конфискации и опалы следующих двадцати пяти лет были неспособны запугать или образумить аристократию и неродовитое дворянство. Четыре политических переворота за четверть столетия бросали тень на идеалы преданности и представления о святости монархии и порождали атмосферу, зараженную мятежом, которая ярко контрастирует с более строгой моралью 1450-х гг. «Союз двух благородных и блестящих династий» Йорков и Ланкастеров, заключенный в браке Елизаветы Йоркской и Генриха Ричмонда, не сумел покончить с крамолой. Заговоры против Генриха VII были и многочисленнее и масштабнее, чем любые козни злоумышленников против Генриха VI (если поверить донесениям некоего шпиона) даже после того, как полторы тысячи самых высокопоставленных вельмож смогли обсудить вопрос о порядке престолонаследования без упоминания сына короля.

В заключение необходимо сказать, что в последнее время историками активно обсуждалась проблема экономических условий в Англии пятнадцатого века. Эти споры не утихают и сейчас. После того как в течение некоторого времени экономика той эпохи обыкновенно оценивалась как застойная, если не вовсе упадочная, современные авторы сменили эту концепцию на идею относительно развивающегося экономического общества{31}. Не представляется возможным обсудить эту отдельную тему здесь, но необходимо обратить внимание, что гражданские войны если и имели какое-либо влияние на аграрную и экономическую жизнь страны, то оно было крайне незначительным, а также нужно отметить определенную связь между финансовой мощью и возрождением монархии.

При описании последних лет периода «новой монархии», как окрестил десятилетие, последовавшее за 1461 г., Дж. Р. Грин в своей «Истории английского народа» (J. R. Green. “History of the English People”), или «деспотизма Тюдоров», как его называют другие, до недавнего времени использовался подход, согласно которому принято было придавать этому времени видимость стабильности; своего рода зарождающаяся автократия, основанная на сильных королевских финансах, угасании парламента и аристократии, ослабленной и деморализованной Войной Роз, — или, наоборот, средневековая монархия, возрожденная для новых высот надежной и уверенной власти. Оба представления едва ли соответствуют реальному положению дел. Эту стабильность нужно искать в других причинах.

Противостояние между королем и парламентом в позднем средневековье нельзя назвать более серьезным, чем между королем и аристократией. Парламент не добывал свои права в борьбе, его положение сложилось исторически. Обычно его роль сводилась к сотрудничеству с королем в управлении государством. Длительные периоды драмы парламентаризма, за исключением политических кризисов, были временем неумелого финансового руководства и финансового напряжения, когда Палата общин, с подозрением и негодованием относясь к большим королевским расходам, которые, как король ожидал, те обеспечат налогами, требовала финансовых реформ и уступок. Время так называемой новой монархии совпало с одним из самых продолжительных периодов в английской истории, на протяжении которого не было длительных и дорогостоящих внешних войн. Между 1453 и 1544 г. велись короткие военные кампании за границей, происходившие с большими интервалами. Самого по себе окончания Столетней войны было достаточно, чтобы остановить основную утечку средств из королевской казны{32}. Эдуард IV, больше благодаря счастливому стечению обстоятельств, чем собственной проницательности, избежал длительной войны с Францией, и его единственный поход за границу закончился его возвращением домой с добычей — солидной пенсией от Людовика XI. Генрих VII воспользовался этой улыбкой фортуны. Люди ожидали, что в отсутствие войны король будет «жить сам по себе» и таким образом устранит наиболее вопиющие разногласия между ним и его подданными в парламенте. С крупным изменением в английской торговле — переходе от экспорта шерсти к экспорту ткани — доход от таможенных пошлин стал намного меньше, чем в четырнадцатом столетии. Риск большого политического недовольства мог возникнуть даже не вследствие радикального преобразования таможенных пошлин, а из-за реформирования устаревшей и невыгодной системы налогообложения на движимое имущество, что было сделано, чтобы иметь возможность отслеживать изменения в распределении национального дохода. Чтобы избежать этого риска, Эдуард IV стремительно выдвинул в качестве положений своей официальной политики требования, которые Палата общин вынуждала принять Генриха VI между 1449 и 1453 г. — уменьшение налогообложения и сохранение и более рациональное управление землями короны. Он существенно увеличил свой постоянный доход, аннулировав акты дарения этих земель и добавив к этому неусыпный надзор за осуществлением феодальных прав, поместив их под строгий контроль администрации, скопированной с наиболее современных методов сеньорального управления поместьями, тем самым полностью выведя эти земли из-под руководства относительно устаревшего казначейства и поручив более гибкой и приспосабливаемой Палате (Департаменту дворцового хозяйства). Добавив к этой новой системе более тщательное управление таможенной службой, дабы избежать уклонений от выплаты пошлины, свою французскую контрибуцию и значительную прибыль от своих частных торговых предприятий, он выплатил огромный долг монархии и спас ее богатства от разорения, став единственным английским королем, сделавшим это со времени Генриха I. Парламент отошел в тень, вполне довольный властью, которая не лезет в его кошельки. Извлекая пользу из экспериментов Эдуарда, Генрих VII продолжил эту тактику, которую время и его собственное внимательное попечение сделали даже более выгодной{33}.