Читать онлайн «Август 1956 год. Кризис в Северной Корее». Страница 40

В сентябре 1956 г. в Москве Ко Хи-ман встретился с сотрудником советского МИДа С. П. Лазаревым, который тогда занимал должность первого секретаря дальневосточного отдела. Они говорили о недавнем августовском пленуме, и Ко Хи-ман указал на то, что записи бесед в советском посольстве, якобы полученные северокорейскими лидерами от ЦК КПСС, были показаны членам оппозиции. Однако Лазарев отнесся к его словам скептически и счел нужным сопроводить запись беседы следующим примечанием: «Обращает на себя внимание тот факт, что Ли Сан Чо сообщал в ЦК КПСС, что во время последнего пленума ЦК ТПК некоторые руководящие работники ЦК заявили, что в ЦК КПСС якобы не рекомендовали выступать с критикой существующего в КНДР положения. Настоящее заявление Ко Хи Мана подтверждает, что на пленуме, видимо, использовалась ссылка на "указания" ЦК КПСС в целях недопущения критики существующего положения»[194]. Следует заметить, что кавычки после слова «указания» принадлежат С. П. Лазареву и выражают его скептическое отношение к подобным утверждениям. Таким образом, еще в сентябре 1956 г. Лазарев усомнился в этой версии описания событий (позже появившейся в книге Хо Ун-бэ) и даже счел необходимым обратить внимание своего начальства на то обстоятельство, что данная версия активно распространяется в Пхеньяне. Конечно, возможно и то, что С. П. Лазарев, даже в сухих официальных документах не скрывавший своего расположения к «августовской группе», так же как и антипатии к Ко Хи-ману и его «заученным фразам», мог и не знать о действиях других дипломатов или высших политических руководителей.

Необходимо также отметить, что, если бы советская дипломатия действительно с самого начала поддерживала Ким Ир Сена, было бы трудно объяснить сентябрьский визит А. И. Микояна в Корею, который был организован с целью предъявить Ким Ир Сену требование реабилитировать участников оппозиции. Стоит также добавить, что Петров не только советовал Нам Иру отговорить советских корейцев от выступления, но также недвусмысленно рекомендовал тому не сообщать Ким Ир Сену имен заговорщиков (в записи беседы говорится: «Что касается вопроса о том, следует ли Нам Иру проинформировать Ким Ир Сена об указанном выше разговоре с Пак Чан Оком, то это, как мною было сказано, дело самого Нам Ира и что может быть целесообразнее пока воздержаться от того, чтобы называть имена Пак Чан Ока и Ким Сын Хва»)[195].

В декабре 1957 г. при подготовке секретного доклада к очередному Пленуму Центрального Комитета, Ким Ир Сен особо остановился на советском отношении к оппозиции: «Некоторые хотели использовать авторитет КПСС против нас. Но ЦК КПСС верит нам, а не отдельным лицам. Фракционеры хотели использовать некоторых работников советского Посольства в борьбе против нас. Но работники Посольства все сказали нам, когда мы к ним послали Нам Ира и Пак Ден Ай. Они подтвердили, что Ким Ду Бон занимал руководящую роль в антипартийной группе, т. к. все другие ее участники ссылались на него. Наряду с этим, когда приехал тов. Микоян, мы ему сказали, что в советском Посольстве есть и нежелательные элементы и их убрали»[196]. Как мы помним, состоялись, по крайней мере, две встречи Нам Ира и Пак Чжон-э с советскими дипломатами, содержание которых остается нам неизвестным и на которых, в принципе, могли обсуждаться данные вопросы. В то же время, и в августе 1956 г., и в сентябре 1957 г. Ким Ир Сен вполне мог и блефовать, пытаясь усилить свои внутриполитические позиции намеками на советскую поддержку. Заявления о советской поддержке в то время все еще имели большое значение. Вернувшись к замечанию Ким Ир Сена о «нежелательных элементах» в посольстве, следует отметить, что единственными значительными фигурами, покинувшими советское посольство между августом 1956 г. и июнем 1957 г., были А. М. Петров и С. Н. Филатов, то есть дипломаты, имевшие прямые контакты с заговорщиками в июле и начале августа. Если это утверждение Ким Ир Сена не является полным блефом, то эти двое действительно поддерживали оппозицию. Впрочем, как мы вскоре увидим, отзыв Петрова в Москву мог быть вызван и иными причинами, также связанными с августовским кризисом.

Таким образом, на основании доступных на настоящий момент документов, мы не можем ни принять, ни отвергнуть предположение о том, что советское посольство способствовало провалу планов оппозиции. Конкретный ответ на этот вопрос будет дан не раньше, чем станут доступны все значимые материалы, а это вряд ли случится в обозримом будущем.

В данном контексте следует вернуться к уже упоминавшемуся загадочному происшествию, которое, вероятно, было связано с какими-то интригами и маневрами внутри советской бюрократии. Как мы помним, первый прямой контакт заговорщиков с советскими дипломатами — встреча Ли Пхиль-гю с А. М. Петровым — состоялся 14 июля. Однако по неким причинам последний сознательно изменил дату в своей «Записи беседы», которая, согласно стандартной административной процедуре, была отослана в Москву. Этот документ был датирован 20 июля, то есть на шесть дней позже той даты, когда разговор в действительности имел место. К тому же Петров отредактировал оригинал таким образом, что слова Ли Пхиль-гю существенно изменились (по крайней мере, по сравнению с теми словами, что приведены в более ранней рукописной версии), в результате чего позиция Ли Пхиль-гю стала выглядеть более умеренной. Другой целью этой, мягко говоря, радикальной «редакции» текста, было стремление создать впечатление того, что Ли Пхиль-гю упоминал о некоем организованном сопротивлении господству Ким Ир Сена. Однако фальсификация вскоре была обнаружена (точно не известно, каким образом, но, возможно, в результате внутренних интриг и обычного взаимного подсиживания в посольстве). В результате 28 сентября посол В. Иванов отправил рукописный черновик замминистра иностранных дел Н. Т. Федоренко. В краткой служебной записке Иванов обращал внимание руководства МИДа на то, что первоначально рукописные заметки датировались 14, а не 20 июля, и только позже Петров «исправил» дату. Иванов также информировал, что первая дата подтверждалась Ким Чу-боном, советским дипломатом корейского происхождения, который переводил беседу Ли Пхиль-гю с Петровым[197]. Все это было очень серьезным нарушением посольских порядков и служебной дисциплины, и вероятным результатом этого инцидента был отзыв Петрова, чье имя с конца 1956 г. исчезает из документов посольства. Несомненно, этот загадочный инцидент отражает какие-то противоречия в советской бюрократии, но сейчас мы можем только строить предположения о мотивах, которыми руководствовались его участники, в первую очередь сам Петров.

Конечно, для историка представляется весьма заманчивым попытаться найти политические мотивы, которые могли стоять за этим происшествием. Например, можно заметить, что в печатном тексте значительно сокращены часто повторяющиеся замечания Ли Пхиль-гю о необходимости «переворота» в КНДР. В частности, Петров опустил содержащиеся в рукописном тексте высказывания Ли Пхиль-гю о необходимости направленной против Ким Ир Сена «подпольной работы» и возможной поддержке таковой со стороны «революционные элементы и китайские добровольцы» (то есть расквартированных в Северной Корее частей китайской армии)[198]. Эти сокращения могут свидетельствовать о попытках представить заговорщиков менее опасными для политической стабильности Северной Кореи и, таким образом, о скрытых симпатиях к ним. С другой стороны, из венгерских источников известно, что еще до встречи с Ли Пхиль-гю Петров выражал свое недовольство существующим в КНДР положением дел. Венгерский документ, составленный в начале 1956 г., приводит принадлежащую Петрову оценку положения в КНДР: «Несмотря на то, что перемирие было заключено почти три года назад, сохранение принципов работы военного времени остается основной характеристикой политической и экономической жизни. В чем это проявляется? Главным образом в чрезмерном культе личности и единоличном руководстве, а также в вытекающих из этого следствиях. По мнению товарища Петрова из советского посольства, ярко выраженный культ личности вполне объясним и приемлем, в определенной степени, во время войны, но сейчас он все больше мешает развитию (выделено мною. — А. Л.). Следствием этого является сосредоточение вокруг высшего руководства подхалимов, принимающих все без критики и не смеющих возражать [лидерам]. Сложившаяся атмосфера не пригодна для развития критики и самокритики, а высшему руководству сообщается только о позитивных событиях»[199]. Эти замечания Петрова подозрительно похожи на его записи, касающиеся встречи с Ли Пхиль-гю. Он либо встречался с таким мнением ранее, либо изложил слова Ли Пхиль-гю в соответствии с собственным восприятием ситуации в КНДР. Так или иначе, из венгерского документа становится понятным, что А. М. Петров симпатизировал планам оппозиции или, по меньшей мере, разделял некоторые из опасений, которые испытывали ее лидеры.