Читать онлайн «Из истории русской, советской и постсоветской цензуры». Страница 261

В январе 2007 г. в Тарту проходил международный симпозиум „Постсоциалистический анекдот“. Исследователь С. Неклюдов (Москва) делал на нем доклад „Происхождение анекдота: ''Муха-цокотуха'' под судом советских вождей“. Рассказ о том, как в анекдоте с течением времени меняются авторы „Мухи-цокотухи“. Сперва это Чуковский — реальный автор, затем Чуковский и Михалков, в конце — один Михалков („А о Чуковском забыли“): „Здесь, очевидно, актуализуются <…> черты, устойчиво приписываемые в писательской среде Михалкову, составляющие его фольклоризированный образ: Михалков — плагиатор, придворный гимнотворец, переделывающий свои произведения в угоду меняющейся политической конъюнктуре; циничный карьерист, в первую очередь адресующий свои тексты власти и тем достигающий своих целей“. Неклюдов говорит о том, что история создания гимна — „одна из центральных в михалковском ''анекдотическом эпосе'' <…> В предложении ''мухи-цокотухи'' поочередно Сталину, Хрущеву, Брежневу, Горбачеву, Ельцину и Путину <…> можно усмотреть фарсовую редакцию сюжета о неоднократной конъюнктурной переработке гимна“.

Выббрал Сталин и мелодию. Всем композиторам было предложно написать музыку на слова гимна. Заключительные прослушивания были организованы в Большом театре. Каждый гимн звучал сначала в исполнении хора Краснознаменного ансамбля песни и пляски Красной Армии под управлением композитора и сталинского любимца, профессора Московской консерватории, народного артиста СССР, генерал-майора А. В. Александрова, затем оркестра Большого театра и в заключение хора вместе с оркестров. Кроме гимнов-претендентов для сравнения исполнялись „Интернационал“, „Марсельеза“, британский гимн и даже строго запрещенный российский гимн «Боже, царя храни!». Мероприятие получилось масштабное и помпезное. В нем участвовали и члены Политбюро. Позднее Шостакович вспоминал, что думал в этот момент с тоской: «Хорошо бы мой гимн приняли. Была бы гарантия того, что не посадят». Один из ведущих певцов Большого театра позднее утверждал, что гимны Шостаковича, Прокофьева и Хачатуряна не произвели на комиссию благоприятного впечатления. С. Волков, автор книги об отношениях Сталина и Шостакоовича, считает другое. По его словам, Сталин сразу обратил внимание на гимны Шостаковича и Хачатуряна (они даже написали один совместный гимн, специально по заказу вождя). На обсуждении Сталин выделил Шостаковича и Хачатуряна: он слышит в их гимнах что-то свое, оригинальное; у остальных получились большей частью традиционные марши. Но гимн, по мнению вождя, в первую очередь, должен сжато выражать политическую установку партии, легко запоминаться и быть удобным для исполнения; новый гимн должны понимать все — «от пионеров до пенсионеров». Поэтому Сталин выбрал музыку еще довоенного торжественного «Гимна партии большевиков» Александрова. После одного из прослушиваний с авансцены объявили: «Шостаковича и Александрова просят в ложу». Там Сталин сказал, обращаясь к Шостаковичу: «Ваша музыка очень хороша, но, что поделать, песня Александрова более подходит для гимна по своему торжественному звучанию». Затем он повернулся к своим соратникам (в ложе было человек десять-пятнадцать): «Я полагаю, что следует принять музыку Александрова, а Шостаковича…» (тут он сделал паузу; Шостакович позднее признавался, что готов был услышать: «а Шостаковича вывести во двор и расстрелять»). Но Сталин после паузы произнес: «а Шостаковича — поблагодарить» (Волк 49–58).

Конечно, все приняли решение Сталина. Музыка Александрова, бывшая уже в употреблении, использованная прежде, постановлением правительства была провозглашена государственным гимном, как и еще два раза в будущем.

Происходит «обмывание гимна». Очень торжественно. К накрытому столу пригласили всех членов Политбюро. Великое событие «обмывали» до 5 утра. Михалков читал «Дядю Степу». По его словам, Сталин «смеялся до слез». А 1-го января 44 г. новый гимн впервые исполнен по радио, в оркестровке Рогаль-Левицкого. Громов подробно описывает происходящее. На пиру, между прочим, Сталин заявил, что он не любит дирижера Н. Голованова из-за его антисемитизма. Во время приема вождь трижды повторил эти слова, фиксируя на них внимание: «вредный и убежденный антисемит» (Гро м³ 43–48). Защищая Голованова, музыканты, видимо, владели какой-то информацией, заставляющей их сомневаться в искренности Сталина. Трудно объяснить мотивы сталинского высказывания. В всяком случае, оно не соответствовало реальности (не случайно многими подчеркивалось, что новый гимн «истинно русский»). Слова Сталина об антисемитизме звучали в данной ситуации парадоксально, но вообще он любил такие «пикантные штучки».

На самом деле к этому времени правительственный антисемитизм начинает вырисовываться довольно четко. На передний план всё яснее выдвигается русская идея. Игра с ней начинает звучать уже в докладе Сталина 6 ноября 41 г., первом его военном докладе. Сталин призывает к непримиримой борьбе с фашистскими захватчиками, говорит о неминуемости конечной победы над ними и, акцентируя на этом внимание, обращается к великой традиции русской нации. В дальнейшем именно русское начинает все более выделяться, а понятия фашистского и немецкого постепенно все более сливается, хотя неоднократно подчеркивается, что их нельзя отождествлять («Убей немца!»). Русское национальное начало все более подчеркивается, что сочетается с ростом антисемитизма. В августе 42 г. Агитпроп (Александров) подал секретарям ЦК Маленкову, Щербакову, Андрееву докладную записку, вряд ли не санкционированную Сталиным. По мнению Агитпропа, в течение ряда лет во всех областях культуры извращается национальная политика партии. В итоге, «в управлениях Комитета по делам искусства и во главе учреждений русского искусства оказались нерусские люди (преимущественно евреи)», «во многих учреждениях русского искусства русские люди оказались в нацменьшинстве» (Гро м³ 49). В Записке приводился ряд примеров, подтверждающих основной тезис, высказанный в ней (положение в Большом театре, в Московской и Ленинградской консерваториях, в Московской филармонии, в музыкальной критике, в отделах искусства многих газет). О кино подобных записок вроде бы не было, но начальство тоже считало положение в нем неблагоприятным. Все отчетливее ощущается заигрывание с «русской идеей». В конце 42 — начале 43 г. возникает проект переименования «Мосфильма» в «Росфильм», и не только о формальном переименовании. Конкретные кадровые изменения по национальному признаку коснулись едва ли не всех киностудий страны (Гро м³ 50).

Письмо режиссера М. Ромма (художественного руководителя Кинокомитета) Сталину (год 43?) о разброде и упадке, в которых ныне находится кинематография. Автор связывает это с кадровой политикой Большакова. Все вопросы решаются помимо него (Ромма). В таком же положении находятся художественные руководители ряда киностудий: Эрмлер, Трауберг, Райзман. По словам Ромма, жалуется и Козинцев: за последние месяцы перемещено 15–20 крупных работников, что необъяснимо никакими политическими и деловыми соображениями; все снятые работники оказываются евреями, а заменяются они не-евреями.

Сталин отмежевывается от происходящего, объясняя его антиеврейскими тенденциями в руководстве Комитета по делам кинематографии, но, естественно, ничего не предпринимая. Ромм обращается к Большакову, тот по сути не скрывает антиеврейской направленности изменений. Тогда Ромм обращается в ЦК…, к Александрову. А у того уже находится письмо Ромма к Сталину, все исчерканное синим карандашом, с восклицательными и вопросительными знаками. В конце письма сталинская резолюция, одно слово: Разъяснить. И Ромму, видимо, разъяснили. Позднее он говорил, что не помнит, что. Вероятно, ему не хотелось возвращаться к этому эпизоду (Гром 352). Люди, хорошо знавшие Александрова, утверждали, что тот был не антисемитом, но типичным партийным функционером сталинской выучки, без колебаний выполняющим приказания начальства, тем более самого Сталина. Ромм об Александрове вспоминает без злости, называет «вежливым человеком». В результате Александров обещал Ромму вернуть на Мосфильм некоторых гонимых режиссеров. Идею переименования «Мосфильма» в «Росфильм» спустили постепенно на тормозах. Несколько смягчили в сфере кино антисемитские тенденции. Евреи — ведущие режиссеры продолжали ставить фильмы, получать за них ордена, Сталинские премии. Пока начальство слишком далеко заходить не хотело. Видимо, были и разные тенденции. Не всем хотелось в еврейском вопросе солидаризоваться с фашистами, с которыми шла война. Но в руководство искусством выдвигали большей частью только русских. Кадровая политика проводилась прежняя, та, которая вызвала возмущение Ромма (Гром 352-53).