Читать онлайн «Из истории русской, советской и постсоветской цензуры». Страница 247

Но вернемся к началу войны. Поражения первых полутора лет. Потеря Украины, Белоруссии, значительной части Кавказа. Гитлеровские войска доходят почти до Москвы. Правительство готовится к перебазированию в Куйбышев. Германские войска блокируют Ленинград. Бои идут на его окраинах. СССР на грани поражения. Контрнаступление советской армии зимой конца 1941- начала 1942 гг. Непосредственная угроза Москве отпала. Победы под Ленинградом. Взят обратно Харьков. Но летом 1942 г. новое стремительное наступление немецкой армии. Она доходит до Волги. Идут бои под Сталинградом и в Сталинграде. Приказ Сталина от 28 июня 42 за номером 227 — «Ни шагу назад». В нем довольно откровенно говорилось о потерях и поражениях. Вина за них возлагалась на «трусов и дезертиров». Приказывалось создавать заградотряды (в основном из сотрудников НКВД), которые должны располагаться позади воинских частей и расстреливать их из пулеметов при отступлении без приказа. Такие отряды существовали и ранее, с первых дней войны. Но приказ превращал их в массовое явление. Создавались штрафные части — нововведение. Отход с позиций без приказа приравнивалось к измене. За него судил военный трибунал. Он, как правило, к расстрелу не приговаривал. Обычный приговор — 10 лет и отправление в штрафные роты или штрафбаты. Штрафным подразделениям давались самые опасные задания, порою невыполнимые. Отправление в них было практически равнозначно расстрелу. «Меры жестокие, но необходимые», — говорили в то время. Позднее об этом вообще старались не упоминать. Не упоминали и о том, что поражения первых лет войны определялись в значительной степени репрессиями тридцатых годов, подрывавшими экономику, в частности военную промышленность. Многие из ее руководителей, крупных изобретателей были арестованы, расстреляны, погибли в лагерях. Репрессированы были заместитель министра оборонной промышленности, видные военные специалисты Туполев, Королев, другие В лучшем случае, они работали в разного рода «шарагах» (см. в «Круге первом» Солженицина, «Туполевская шарага» Геллера).

В годы «большого террора» «органы» основательно «почистили» командный состав Красной армии. В период с мая 37 по сентябрь 38 гг. репрессировано около половины командиров полков, почти все командиры бригад, все командиры корпусов, командующие военных округов, члены Военных Советов и начальники политических управлений округов, большинство политработников корпусов, дивизий и бригад, около трети комиссаров полков, многие преподаватели военных учебных заведений (Геллер Концент. мир 223). Уничтожено из 5 маршалов 3 (в том числе М. Н. Тухачевский, казненный в 1937 г.), из 15 командармов 13, из 85 командиров корпусов 57, из 195 комдивов 110, из 406 комбригов 220. Все перечисленные — генеральские должности. Некоторых из тех, кого не успели расстрелять, в начале войны или немного ранее освободили, и они стали известными военачальниками: Мерецков, Рокоссовский и др. В Энциклопедиях о таких эпизодах их жизни не упоминается. Сами они, как правило, предпочитали об этом тоже не говорить. Так, К. К. Рокоссовский в воспоминаниях пишет: весной 40-го года я с семьей побывал в Сочи; но он не уточняет, что в Сочи он направился после тюрьмы. Всех обвиняли в участии в заговоре, во главе которого якобы был Тухачевский. Пытали, вымогали признания. И большинство, не вынеся пыток, «признавались». Позднее, при просмотре протоколов обвинения в измене, оказалось, что лишь 12 из тысячи генералов и офицеров отказались подписать их и признать свою «вину» (Геллер226). Один из них, командир дивизии А. В. Горбатов, через много лет, после смерти Сталина, рассказал в своих воспоминаниях «Годы и войны» о лагерях, пытках, истязаниях, которым подвергались политические заключенные. Воспоминания были в 64 г. напечатаны в «Новом мире», а в 65 г. вышли отдельным изданием, с купюрами. Второе издание их, без купюр, опубликовано лишь в 92 г. К концу войны он стал Героем Советского Союза (45 г.). Был комендантом Берлина. Позднее он — генерал армии (55), командующий Прибалтийским военным округом (54–58).

Во второй половине 30-х гг. Горбатова арестовали, за «измену родине». Лефортово. Следствие. Тщетные попытки любыми способами добиться от него признания вины. В 39 г. он оказался на Колыме, на прииске «Мальдяк». За несколько месяцев работы на нем крепкий и здоровый человек превратился в «доходягу», в инвалида, находящегося на грани смерти. Его спас фельдшер лагерного пункта, отправив в тюремный госпиталь под Магаданом. Но и после госпиталя продолжалась изнурительная работа в «Снежной Долине“, на лесоповале, где заключенные волоком, на себе тащили с горы бревна. Горбатов заболел цингой. Все зубы у него шатались. Потом он устроился уборщиком, перебирал овощи. Ему повезло. В августе 40 г. его затребовали в Москву, на пересмотр дела, а в марте 41 г., в числе немногих военных, освободили, разрешили продолжать военную службу. В 42 г. он встретился в штабе Донецкого фронта с Маленковым, секретарем ЦК партии. Тот спросил: что думает Горбатов о причинах неудач, об отступлениях советских армий. Вопрос, заданный бывшему зеку, мог оказаться провокационным. Но Горбатов честно ответил на него: по его мнению, причина в недостатке квалифицированных командных кадров. Он предложил поехать на Колыму, освободить несколько знакомых ему лично командиров дивизий. Составил для Маленкова список из 8 человек. Когда он снова, в 43 г., встретил Маленкова в Москве и спросил о судьбе своего списка, тот ответил, что все они давно мертвы. “''Потому Ваша просьба <…> мною не выполнена'', — с жесткой интонацией сказал Маленков» (см. «Годы и войны» Горбатова и в интернете статью Д. Райзмана «Университеты комдива Горбатова»).

В результате всей этой политики во главе армии остались старые, весьма заслуженные маршалы и генералы, отличившиеся в Гражданскую войну, но совершенно не подготовленные к современной (Ворошилов, Буденый, Тимошенко и др.). Им Сталин доверял. Да и командиры более низкого звеня оказались не подготовленными к ведению современной войны, совершали множество грубых ошибок, ведущих к проигрышу одного сражения за другим. Это хорошо показано в книге В. Бешанова «Ленинградская оборона» (Минск, 2006) на материале битвы за Ленинград. От имени ветеранов Ленинградского и Волховского фронтов «бывший солдат — пехотинец и артиллерист, инвалид войны, ныне заведующий кафедры истории искусства института <…> имени Репина» Н. Н. Никулин в краткой рецензии на книгу Бешанова противопоставляет ее «причесанной» и «отлакированной» литературе о войне, сочинявшейся генералами и политработниками. В предисловии автора, тоже кратком, говорится о том, что слово «оборона» весьма условно может применяться к событиям под Ленинградом: «Под Ленинградом все было наоборот: советские войска не стояли на месте, инициативу противнику не уступали и обладали силами, гораздо более крупными, чем враг. ''Война за Ленинград'' — это уникальное в своем роде сражение, это одно сплошное наступление, немыслимо кровавое, безуспешное, зачастую бессмысленное <…> Советские армии месяцами атаковали на одних и тех же направлениях. Численно они всегда превосходили противника». Как наступающие, они несли более серьезные потери. «Но эти потери увеличивались десятикратно за счет необученности красноармейцев, слабой профессиональной подготовки их командиров и полного пренебрежения высшего командования к жизни соотечественников. ''Старшие начальники'' очень хотели побыстрее добиться победы, посему битва продолжалась три года и обошлась в три миллиона убитых, пропавших без вести, получивших ранения военнослужащих. Более миллиона гражданских лиц погибло за это время в самом городе» (5–6).

К этому добавлялось желание начальства выслужиться, привычка беспрекословно подчинятся приказаниям вышестоящих инстанций, страх перед ними и всегдашний бардак, характерный для русской жизни. А потом, после войны, красные полководцы создавали свои мемуары, на основе их «советские ''историки в погонах'' писали свои сочинения <…> из которых можно почерпнуть байки о героизме красноармейцев, вырубивших топорами (!) немецкие танки вместе с экипажами или под ураганным огнем искавших на нейтральной полосе потерянный партийный билет, но порой трудно понять, с кем данный генерал воевал» (6).

Немного о страхе. На нем и ранее во многом держалось советское общество. Во время войны роль его существенно возросла Высшее руководство считало, что именно он станет действенным средством укрепления дисциплины в армии. Один из бывших рядовых пехоты, позднее научный работник, профессор, с сарказмом писал: «Карательные органы работали у нас прекрасно. От Малюты Скуратова до Берии в их рядах всегда были профессионалы, и всегда находилось много желающих посвятить себя этому благородному и необходимому во всяком государстве делу <…> Войска шли в атаку, движимые ужасом. Ужасна была встреча с немцами, с их пулеметами и танками, огненной мясорубкой бомбежки и артиллерийского обстрела. Не меньший ужас вызывала неумолимая угроза расстрела. Чтобы держать в повиновении амфорную массу плохо обученных солдат, расстрелы проводились перед боем <…> выстраивали дивизию буквой ''П'' и без разговоров приканчивали несчастных. Эта профилактическая работа имела следствием страх перед НКВД и комиссарами, больший, чем перед немцами. А в наступлении, если повернешь назад, получишь пулю от заградотряда. Страх заставлял идти на смерть. На это и рассчитывала наша мудрая партия, руководитель и организатор наших побед» (113).