Читать онлайн «Из истории русской, советской и постсоветской цензуры». Страница 233

Начинается как бы новый период жизни Шостаковича. Он отказывается от серьезных публичных высказываний. Его редкие выступления, по мнению Волкова, — замаскированный гротеск, шелуха казенных слов и штампованных оборотов, шутовская маска. Это может подорвать его авторитет. Принятое решение — трудное и унизительное. Своеобразная эквилибристика на канате, но не капитуляция. Он держится так, «как надо», скромно и твердо, не суетится, не кается, но и не протестует, не выражает возмущения. И он не предает главного — своей музыки, продолжает создание четвертой симфонии, две части которой уже написаны. В связи с ней он говорит одному из тех людей, которым доверяет, И. Гликману: «Если мне отрубят обе руки, я буду все равно писать музыку, держа перо в зубах» (Волк308). А на груди в мешочке он много лет носит текст статьи «Сумбур вместо музыки» (не от доброго чувства и благодарности к её автору).

Всё-таки на некоторый компромисс пришлось пойти и в музыке. В журнале «Таллинн» (№ 28,??2002) помещено интервью с эстонским композитором Яаном Ряэтсом «Изоляция всегда идет во вред культуре…». Тот вспоминает, в частности, о встрече с Шостаковичем: «Однажды был организован совместный концерт двух авторов, Шостаковича и Тормиса, но там, как мне кажется, явно победил Тормис: Шостаковичу хоровая музыка не очень близка. Это было в Таллинне. Шостакович представил тогда обработки песен начала XX века, связанных с рабочим движением. Песни хоральные, не очень интересные» (53). Не исключено, что они принадлежат к числу тех произведений, которые возникли под давлением таких «советчиков», как Керженцев, что они были «отпиской».

Но это — исключение. В главном Шостакович на компромисс не идет. Он использует то, что в симфонической музыке не так-то легко разобраться в содержании. Звуки могут выражать самый различный смысл. Композитору приходится верить на слово. Четвертая симфония — начало игры с властью. Шостакович стал писать ее до статьи «Сумбур вместо музыки». 1-я часть — маршевая «полицейская» музыка. Ее толковали как «драму жизни» автора (321). 2-я часть — жизненный карнавал, с его контрастами, загадками, с «американскими горами», комнатой смеха и туннелем ужасов. И всё это находится под недремлющим оком полиции. 3-я, последняя часть (написанная уже после статей «Правды“) — однозначно трагическая: похоронный марш, с большим количеством замаскированных намеков на современность, особенно в финале. Симфония — творческий ответ композитора на несправедливую критику (Волк326,329). Но придраться к ней трудно. Сошло. Ничего крамольного не заметили. Приняли спокойно. Симфония имела успех.

А атмосфера была накаленной. В августе 36 г. так называемый. “ процесс 16-ти» (Зиновьев, Каменев и др.). Появляется ярлык «враг народа». Требование «трудящихся» «во имя блага человечества применить к врагам народа высшую меру социалистической защиты», т. е. расстрел. «Требование народа» выполнено. Все 16 обвиняемых расстреляны. Репрессии против деятелей культуры. Среди арестованных и близкие Шостаковичу люди (Галина Серебрякова, родственники: сестру композитора, Марию, у которой ранее арестован муж, сослали в Среднюю Азию, мать жены Шостаковича — в концлагерь в Казахстан) /Волк331/.

Расстрел Тухачевского, многих других. Усиление террора. В такой обстановке Шостакович закончил 5-ю симфонию, ее финал — отражение трагической ситуации 30 гг. Вокруг симфонии сразу возникли оживленные споры: одни считали — эмоциональное нагнетание достигает в симфонии предела; пафос страдания в отдельных местах доведен до натуралистического крика: «В некоторых эпизодах музыка способна вызвать почти физическое ощущение боли». Другие, в том числе западные музыковеды, видели в симфонии «искреннее ликование» (Волк346). Как и в 4-й симфонии, в 5-й много намеков, скрытых сопоставлений; финал перекликается с более поздним романсом Шостаковича на слова Р. Бернса «Макферсон перед казнью“: “ Так весело, отчаянно шел к виселице он»; праздничный марш — шествие приговоренного к казни (347). Скрытые цитаты из «Фантастической симфонии» Берлиоза и «Тиля Уленшпигеля» Р. Штрауса, где мажорная музыка, по заявлению авторов, — изображение смертной казни (348). Три мотива, связанные в симфонии с Христом, путем на Голгофу: шествие на казнь, глумление толпы и самопожертвование (348). Тема Иисуса связывается с темой «Бориса Годунова» Мусоргского и Пушкина, с мотивом надежды на спасение и некого внутреннего освобождение (349). В эти дни написан и романс на слова Пушкина «Возрождение»:

Цитаты из этого еще не опубликованного романса звучат в финале 5-й симфонии. Возникает параллель с Христом и Пушкиным, умирающим от раны; сплав личного, сокровенного с общественным, трагической индивидуальной эмоции с массовым опытом.

21 ноября 37 г. состоялась премьера Пятой симфонии в Ленинградской филармонии. Большинство слушателей не понимала всех тонкостей, двойного, тройного дна, но музыка потрясла всех, многие плакали (351). К концу весь зал встал, бешено рукоплеща сквозь слезы. Молодой дирижер Е. Мравинский поднял над головой партитуру Пятой симфонии. Художница Л. Шапорина тогда же в своем дневнике записала повторяемую многими фразу: «ответил, и хорошо ответил“. Они расценили симфонию как достойный ответ на травлю Шостаковича. Довольно смело о симфонии отозвался композитор И. Адмони, сосланный “ за шпионаж» на долгие годы в Казахстан: «Успех Пятой симфонии можно было рассматривать как протест той интеллигенции, которую еще не истребили, тех, кто еще не были ни сосланы, ни расстреляны. Симфонию можно было трактовать как выражение своего отношения к страшной действительности, а это было серьезнее, чем любые вопросы о музыкальном формализме» (Волк353).

По-иному оценил симфонию И. Дунаевский, плагиатор, завистник, любимый начальством, глава ленинградского отделения Союза Композиторов. Он посвятил ей специальный Меморандум: «вокруг этого произведения происходят нездоровые явления ажиотажа, даже в известной степени психоза, который в наших условиях может сослужить плохую службу и произведению, и автору, его написавшему» (354). Оттенок доноса, угрозы, предостережения. И вдруг все изменилось. А. Толстой (после смерти Горького он занял место близкого Сталину человека) напечатал 28 декабря 37 г. в «Известиях» отзыв о Пятой симфонии. Она оценивалась как «реалистическое большое искусство нашей эпохи <…> Слава нашему народу, рождающему таких художников» (355). Отзыв появился через месяц после премьеры. Наверняка Сталин санкционировал его после довольно длительных раздумий о том, как поступить. Немалую роль, вероятно, сыграло и поведение Шостаковича: он не юлил, не врал, не отмежевывался, а продолжал работать. Отзыв Толстого — первый положительный отклик, но весьма весомый. 25 января 38 г. в «Вечерней Москве» напечатана статья Шостаковича «Мой творческий ответ», которую власти официально решили осмыслить как «деловой творческий ответ советского художника на справедливую критику» (358). Волков считает, что автор этой краткой запоминающейся формулы, видимo, сам Сталин. Она напечатана в газете жирным шрифтом. С неё начинается статья, как бы цитирующая некоего неназванного автора, доставившего Шостаковичу, по его словам, «особенную радость». Далее цитируется отзыв А. Толстого, но он стоит на втором месте. Не трудно было догадаться, кто такой неназванный автор. Сталин неоднократно так поступал, выражая свои мнения высказываниями других людей, в данном случае сперва А. Толстого, потом самого Шостаковича. Статья явно согласована с высшими инстанциями, при этом о формализме речь в ней не идет, композитор в ней ни в чем не кается, говорится в ней лишь о том, что «советская трагедия как жанр имеет полное право на существование». О прошлом не упоминается, а вот Пятая симфония берется под защиту, поддерживаемая авторитетом неназванного Сталина (последний вообще допускал возможность советской трагедии: «Броненосец Потемкин», «Чапаев», «Оптимистическая трагедия»). Он счел возможным отнести и Пятую симфонию к такому жанру. И всё было решено (361). Но дело даже не в этом. Между вождем и композитором установился своеобразный диалог. В 30-е гг. Сталин еще способен на него, в отличие от конца 40-х гг., когда правила игры оказались гораздо более жесткими.

Банкет в честь Шостаковича после московской премьеры Пятой симфонии. На нем А. Толстой провозгласил тост: «За того из нас, кого уже можно назвать гением!» (364). После чего всем стало ясно: Шостакович — гений и, главное, власти так считают. А Пастернак, который уже начинал задумываться о романе, переросшем потом в «Доктора Живаго», понимающий суть дела, с «белой завистью» говорил о Пятой симфонии: «Подумать только, взял и всё сказал, и ничего ему за это не сделали».