Читать онлайн «Екатерина II и ее мир: Статьи разных лет». Страница 80

У этой истории, однако, была и другая сторона. Еще до того как разразилась Война за независимость, колонии импортировали корабельные снасти — пеньку, канаты и парусину — из России через Великобританию. Существовала также и кое-какая прямая (хотя и нелегальная) торговля между Россией и Америкой. Возможность развития прямой, беспрепятственной русско-американской торговли и стала той наживкой, которую выбрал министр иностранных дел Франции Шарль Верженн, чтобы увлечь Панина идеей американской независимости. Французскому представителю в Петербурге было поручено «убедить русского министра иностранных дел в преимуществах, какие последуют для российской торговли от получения Америкой независимости»{743}. Сообщая Панину о заключении между Францией и Америкой соглашения о союзнических отношениях и торговле[263], Верженн подчеркнул, что оно не предусматривает никаких привилегий для Франции и что американские порты открыты для всех государств на условиях равенства и взаимности{744}. Другие доводы, приводившиеся Верженном, а  позднее и американцами, были менее убедительными. В частности, они пытались доказать, что, если колонии будут снова покорены, британский рынок будет утрачен для экспорта корабельных снастей из России, поставлявшихся для флота; в случае же получения северо-американскими штатами независимости колонии утратят имевшиеся у них льготы на этом рынке, а значит, у русских появятся дополнительные возможности{745}.

Верженн и американские колонисты нашли неожиданного союзника в лице Арвида Витфота, российского консула в Бордо, шведа по происхождению. Он как частное лицо зафрахтовал два судна, «Элизабет» и «Конкорд», и стал вывозить товары из России в Америку через Бордо. Витфот призывал российских купцов последовать его примеру и предложил направлять к нему доски, пеньку, железо, парусину, ворвань и солонину для реэкспорта, который он расхваливал как очень выгодное занятие. Восторженные донесения о преимуществах торговли с Америкой Витфот также слал и в Коммерц-коллегию{746}.

Опасаясь внешнеполитических осложнений, однако, Коммерц-коллегия никак не отреагировала на эти призывы, ограничившись лишь тем, что переправила их в Коллегию иностранных дел{747}. И хотя нам не известно, какие действия предприняла Коллегия иностранных дел, бывшая под началом Панина, у нас есть косвенные данные о том, что эти доводы либо убедили Панина, либо совпали с его собственными соображениями. Так, когда летом 1779 года императрица, обеспокоенная возможными последствиями вступления в войну Испании, созвала специальное заседание Секретной экспедиции Коллегии иностранных дел, чтобы та проанализировала ситуацию и представила ей отчет, полученные рекомендации отражали антибританскую точку зрения. Экспедиция под председательством Панина заключила: «…потеря Англиею колоний ея на твердой земле не только не вредна, но паче и полезна еще быть может для России в части торговых ея интересов, поколику со временем из Америки новая безпосредственная отрасль коммерции с Россиею открыться и завестися может для получения из первых рук взаимных нужд»{748}. Короче говоря, экспедиция решила, что России нечего бояться американской независимости.

Дело осложнялось, однако, вопросом о каперстве[264]. В первый раз американцы вызвали гнев императрицы, когда в августе 1778 года в Северном море появился «Генерал Миффлин» и начал грабить английские торговые суда, направлявшиеся в российский порт Архангельск и из него. Суда, в большинстве своем груженные неконтрабандным грузом, сжигали, а экипаж отпускали на волю волн. Положение настолько ухудшилось, что один из виднейших британских купцов в Архангельске просил консула в Петербурге предоставлять конвой для всех будущих рейсов: «…поскольку нет гарантии какой-то защиты, я думаю, немногие английские суда придут сюда в следующем году»{749}. Императрица была в ярости, так как под угрозой была жизненно важная торговая связь с Великобританией. Императрица предупредила, что, если грабеж продолжится и в следующем году, каперы дорого поплатятся: «…ибо я не брат Г[еоргу III]; никому не позволено трепать меня за нос безнаказанно»{750}. Панину было велено составить план действий. В «нижайшем донесении», поданном 22 декабря 1778 года, он советовал защищать торговые суда, идущие в российские порты, против всех каперов, не только американских, хотя с готовностью подтвердил, что необходимость в таких действиях создали американские каперы{751}. В итоге в Северное море отправили русскую эскадру для защиты русской торговли — якобы от американцев.

Но нейтральные суда страдали не только от американских каперов. Британский флот — сильнейший в мире — дополнялся целой оравой каперов, действовавших под британским флагом. Хотя они и не досаждали судам, идущим в Архангельск, торговля с которым и так была монополизирована их соотечественниками, они подрывали торговлю в других местах{752}. Когда в июне 1779 года в войну вступила Испания, судоходство нейтральных стран еще более осложнилось. И хотя прибыль можно было получить огромную, риск вооруженного захвата судов стал непомерно высоким.

Эта ситуация вынудила не только Швецию и Данию, но и Францию предложить императрице предпринять совместные меры для защиты судоходства нейтральных стран. Однако в начале

1780 года Екатерина II еще довольствовалась строгими увещеваниями в адрес обидчиков и патрулированием Северного моря. Но когда 6 февраля до Петербурга дошли известия об очередном бесчинстве, произведенном испанцами, императрица, подстрекаемая британским послом, приказала снарядить в Кронштадте пятнадцать линейных кораблей и одновременно потребовала у Панина подготовить декларацию о намерении России защищать свою торговлю от всех воюющих сторон{753}.

До этого Панин не проявлял особого энтузиазма по поводу Лиги нейтралитета, опасаясь, что она будет направлена против государств, воюющих с Англией, как это и произошло во время вооружения флотов в 1778–1779 годах[265]. 26 февраля 1780 года пришла депеша от князя Дмитрия Алексеевича Голицына, русского посланника в Республике Соединенных Провинций (Нидерландах)[266], призывавшего императрицу к созданию Лиги нейтральных государств и утверждавшего, что французы горячо поддержат такое начинание. Послание было отправлено по наущению нидерландского штатгальтера (вероятно, по совету французского посла). Сыграло ли оно какую-то роль, определить трудно{754}. Как бы то ни было, Декларация о вооруженном нейтралитете 28 февраля 1780 года, направленная в Швецию, Данию, Соединенные Провинции и Португалию, оказалась серьезным ударом для британцев и настоящим подарком для их врагов. Британцы полагали, что любой союз, созданный русской императрицей, будет направлен против американских каперов в Северном море и испанского флота, охраняющего подходы к Гибралтару. Здесь же Декларация приглашала нейтральные державы вступить в конфедерацию, чтобы защищать свои суда во всех морях и от всех держав. Как таковой, союз этот в наибольшей степени был направлен против англичан. Сэр Джеймс Харрис, британский посол в Петербурге, которому, очевидно, и в голову до этого не приходило, что во многих отношениях британцы нарушают права нейтральных стран сильнее, чем их враги, небезосновательно ощущал неловкость в связи с собственной ролью во всех этих событиях. Он сразу решил, что Панин каким-то образом ввел императрицу в заблуждение, поскольку, возможно, был подкуплен французами. Харрис остался при своем мнении даже после того, как сам подкупил некое должностное лицо, чтобы узнать правду — то есть то, что Лига вооруженного нейтралитета была создана по инициативе самой императрицы, хотя, вероятно, и как прямой результат просьбы Голландии, и что Панин вначале о Лиге и слышать не хотел{755}. Но Панин, как только он понял возможный смысл намерений императрицы, с удовольствием присвоил себе заслугу создания лиги и принялся усердно (хотя по природе своей усердием он не отличался) воплощать этот проект в жизнь{756}. В результате распространился слух, что Панин разрушил планы и британского посла, и самой Екатерины, сумев отвлечь туго соображавшую императрицу от ее первоначального намерения помочь британцам. Поскольку подобные ложные слухи распространялись широко (при активной поддержке Панина и британцев), то неудивительно, что американцы не поняли смысл Лиги вооруженного нейтралитета и причину ее создания.

В результате антибританская позиция, занятая Лигой вооруженного нейтралитета, оказалась связанной именно с фигурой Панина — как в глазах окружающих, так и в представлении самого русского министра. Более того, когда вставал вопрос о нарушении кодекса, Панин обычно обвинял британцев. В конце 1780 года российское торговое судно подверглось нападению сначала английского капера, а вскоре после этого — судна под американским флагом. Как сообщил французский посол, Панин, справедливо или нет, в обоих нападениях обвинил британцев{757}. В донесениях британского посла отражено усиливающееся нежелание российского министра иностранных дел поддерживать британцев — касалось ли это какого-нибудь союза или выгод, ожидаемых от обретения американцами независимости, или же споров о правах нейтральных государств. Прибыв в 1777 году на место своего назначения, Харрис сразу заключил, что характер Панина «так хорошо известен, что мне нет нужды вдаваться в подробности; он невыразимо любезен со мной и его двери всегда для меня открыты»{758}. Для Харриса, однако, главным было добиться союза с Россией и заручиться ее помощью в подавлении американского восстания. Но на это Панин (как и сама императрица, хотя Харрис умудрился этого не понять) пойти был не готов. На предложения Харриса Панин отвечал, что Россия не ввяжется в конфликт между Америкой и Англией и «никогда не выступит гарантом [сохранения Лондоном его] американских владений»{759}. К 1779 году Харрис уже считал Панина своим противником и тратил много усилий на попытки добиться замены Панина на явно более сговорчивого князя Потемкина{760}.