Читать онлайн «Екатерина II и ее мир: Статьи разных лет». Страница 74

План сработал великолепно. Было обнаружено всего одно письмо, от Бибикова к Куракину, но и этого было довольно. Датированное первым апреля, это письмо было если не доказательством измены, то уж точно компроматом. В своем послании автор описывал борьбу при дворе двух противодействующих партий: панинской и безбородкинской (поощряемой Потемкиным). Далее он живописал преследования, которым последние подвергают первых. Оплакивая страдания своего отечества, автор отмечал, как повезло Куракину в том, что он сейчас вдали от всего этого. Он также писал о собственных злоключениях, которыми он обязан «Кривейшему» («le Borgne par excellence»), не слишком тонко намекая на одноглазого Потемкина. Утешает автора лишь перспектива того, что все когда-нибудь да вернется на круги своя («ordre naturel»). Письмо завершается вызывающим утверждением, что ничто не может осчастливить автора более, чем случай засвидетельствовать свою привязанность великому князю «не на словах, а на деле» («поп par des mots mais par des efets (sic!)»){665}.

Как если бы этого было мало, Бибиков упомянул в своем послании, что курьер повезет письма и от других недовольных, в которых еще более подробно описаны несчастья, постигшие Россию. Эти письма курьеру удалось скрыть{666}. Но даже упоминание о них вызывало тревогу. Императрица была в ярости. Под предлогом, что он якобы обесчестил одну из ее фрейлин, Бибиков был арестован[227]. Его отправили в Петропавловскую крепость, где подвергли допросу. Дознавались не только о его собственном письме, но и обо всех тех, что ускользнули из рук следствия. Бибиков признал, что курьер вез письма и от Алексея Куракина — младшего брата Александра, а также от Панина. В самом деле, прямо перед отъездом посыльный задержался на несколько часов дома у графа, ожидая, пока тот составит собственное письмо, — и этот факт не остался незамеченным{667}. Однако Бибиков отрицал, что знает хоть что-нибудь о содержании этих писем.

В ответ на просьбу Потемкина о помиловании Тайная экспедиция Сената в конце апреля приговорила Бибикова к разжалованию и ссылке в Астрахань, добавив при этом, что если бы не сочиненный императрицей «Наказ» Уложенной комиссии, упразднивший пытки, от него можно было бы добиться куда более полных показаний{668}. Вскоре после этого Бибиков умер от лихорадки[228].{669} Куракин же прислал императрице из-за границы оправдательную записку, что, впрочем, ему не помогло. По возвращении он был изгнан в свое поместье под Саратовом: Грибоедов в своей знаменитой пьесе «Горе от ума» намекнул на эту ссылку «в деревню, в глушь, в Саратов». Там, вдали от придворной жизни, Куракин и пребывал до конца царствования Екатерины II и вернулся оттуда в качестве вице-канцлера только в 1801 году, когда его друг взошел на престол под именем Павла I[229].

В ярости от всего, что ей открылось, императрица известила сына о «предательстве» Куракина, изобразив его в самых мрачных тонах. Великий князь ответил громогласной защитой своего друга{670}. Не обращая на это ни малейшего внимания, императрица продолжала гнуть свою линию. В результате последующего расследования был арестован Якоб Кроок, выходец из Голштинии и панинский протеже, ведавший в Коллегии иностранных дел сношениями с Германией. При обыске его дома были изъяты секретные бумаги, среди которых были две, составленные Паниным в начале царствования Екатерины II. В одной из них он распространялся на тему преимуществ союза с Пруссией по сравнению с союзом с Австрией. В другой описывалось убийство малолетнего царя Ивана VI в 1764 году{671}. Оба документа были конфискованы, а сам Кроок помещен под стражу.

По мере того как закатывалось солнце панинской партии, несколько ключевых ее членов переметнулись на сторону противника. Первым, в самый день увольнения Панина, его покинул Бакунин[230]. Связанный узами брака с родом Воронцовых будущий прадед знаменитого анархиста Михаила Александровича Бакунина был за свое отступничество вознагражден императрицей не только деньгами, но и должностью: вскоре он был назначен руководить внутри коллегии всеми европейскими сношениями{672}. По его пятам последовал Аркадий Иванович Морков, еще один его родственник. Тоже член коллегии, Морков получил за измену делу Панина продвижение по службе и был сделан ответственным за корреспонденцию с версальским двором{673}. Другие члены панинской партии, такие как прославленный драматург Д.И. Фонвизин, предпочли предательству отставку{674}. Каким бы ни был их выбор, результат оставался тем же. Разоруженной и понесшей тяжелые потери панинской партии не оставалось ничего другого, кроме как дожидаться лучших времен, когда на трон взойдет Павел Петрович.

Поскольку Вена жаловалась на недостаток секретности во время переговоров, императрица возродила старый закон, запрещавший членам Коллегии иностранных дел посещать дома иностранных дипломатов, приглашать их к себе, разговаривать с ними или вести с ними какую бы то ни было переписку. Запрет не распространялся лишь на канцлера, вице-канцлера и членов Тайной экспедиции{675}. Также, убежденная в том, что в Коллегии служило слишком много иностранцев, чья лояльность вызывала сомнения, Екатерина приказала Остерману провести чистки{676}.[231] За этой мерой последовало полное реформирование коллегии, повлекшее за собой дальнейшие переводы по службе и отставки{677}. Таким образом коллегия была превращена в более гибкий проводник воли императрицы. Желая обеспечить ее лояльность, государыня распорядилась, чтобы отныне все решения коллегии принимались общим голосованием и чтобы все бумаги были подписаны всеми членами, как это делается в других коллегиях. Коллегия уже не будет управляться, как министерство, одним человеком, как это было при Панине{678}. В довершение всего она ужесточила процедуру отправки гонцов за границу, таким образом еще более затрудняя нелегальные контакты с иностранными дворами{679}.

После того как остатки панинской партии были устранены, их противники окончательно взяли власть в свои руки. Формально дипломатическими сношениями с иностранными представителями как в России, так и за рубежом занимался податливый Остерман, однако настоящая власть оставалась у Екатерины. Она советовалась с Безбородко, украинцем по рождению и бывшим секретарем фельдмаршала Петра Александровича Румянцева. Приписанный к Коллегии иностранных дел в ноябре 1789 года, он был поставлен во главе всех международных переговоров. Вместе с ним пришел Петр Васильевич Завадовский, другой украинский секретарь Румянцева, отслуживший два года в качестве любовника государыни. Теперь он сидел — подальше от греха — в Сенате{680}. Сам фельдмаршал Румянцев оставался стойким приверженцем союза с Пруссией, но два его сына, Николай и Сергей, так же упрямо отстаивали курс на сближение с Австрией{681}. Таким же образом поступили и братья Воронцовы. Александр, бывший посол в Англии, ныне служил президентом Коммерц-коллегии{682}. Его младший брат Семен, изначально противостоявший захвату Екатериной власти, в 1782 году, после десятилетнего перерыва, вернулся к службе и вскоре получил назначение послом России в Лондоне — назначение, которому некогда противился Панин[232]. Таковы были ключевые фигуры в обретшей ныне господство партии. Составленная из друзей, родственников и приспешников Безбородко и Воронцовых[233] и склоняющаяся к проавстрийскому и пробританскому курсу во внешней политике, эта группа была уже не традиционной придворной кликой, но еще и не политической партией в современном смысле. Поскольку Австрия была ключевой фигурой в вынашивавшихся Потемкиным планах расчленения Османской империи, эта группа могла рассчитывать на поддержку князя в вопросах внешней политики.

Когда в ноябре 1782 года великий князь вернулся домой, ситуация была критической. Те, кто отказался приспосабливаться к новой системе, были арестованы, удалены или отправлены в отставку. Панина, Фонвизина, Бибикова и Куракина больше не было. Кроок сидел в тюрьме. Князь Николай Васильевич Репнин, которого его дядя, Никита Панин, прочил себе в наследники на посту главы Коллегии иностранных дел{683}, был отослан генерал-губернатором в Псков. Морков и Бакунин перешли на сторону врага. Из своей московской берлоги Петр Иванович Панин написал впоследствии великому князю: «Известны по несчастию ужасные примеры в Отечестве нашем над целыми родами сынов его, за одни только и рассуждения противу деспотизма, распространяющегося из всех уже Божеских естественных законов…»{684} Сразу по возвращении на родину великий князь нанес визит своему болящему учителю, но после этого, опасаясь возмездия, воздерживался от посещений много месяцев. Он боялся даже поинтересоваться здоровьем графа. Нет нужды, заметил он Панину по мере приближения Нового года, «объяснять Вам мое поведение в том, что должно быть Вам известно и так»{685}. Вплоть до 29 марта 1783 года, за два дня до смерти Панина[234], Павел не решался нанести ему еще один визит. Смерть графа была замечена разве что его близкими сторонниками. Императрица не явилась на похороны и не изъявила ни малейшего сожаления по поводу его кончины{686}. Он остался за бортом истории.