Читать онлайн «Русская война: дилемма Кутузова-Сталина». Страница 26

М.Г.Жукова в своём очерке упорно настаивает, что вступление отца в военную службу было «почти добровольным», и он не воспользовался правом на поступление в юнкерское училище, готовившее к первому офицерскому чину, как имевший аттестат за полный курс 4-х летнего народного училища – это совершенно несостоятельно: юнкерские училища были открыты поступлению недворянских выходцев с образовательным цензом народных училищ только для зарекомендовавших себя в боевых условиях унтер– офицеров действующей армии со 2-й половины 1915 года, когда был выбит почти весь кадровый строевой офицерский состав мирного времени в пехоте. Без ценза боевого опыта принимались только выпускники гимназий. Прекраснодушные потуги М.Г. на «добровольчество» означают только одно: не может интеллигенция без стадных метаний от Нигилизма до Ура– патриотизма, и в откат от «демократизма» летит в «монархизм».

В то же время Г.К. действительно не воспользовался одним из пунктов военного законодательства Российской Империи: не брать в Действующую Армию последнего сына-кормильца, даже при выраженном желании: как например, отчислили за штат с начала боевых действий мещанина Константина Паустовского – это было вполне применимо в данном случае к действительно единственному сыну, но… По божески и человечески отец и мать давно жили при семействе сестры, которой отошёл и надел и усадьба, да и соступил уже безоглядно молодец со двора, в 1911 году в последний раз попробовав крестьянского труда и отодвинувшись окончательно: тяжело, не хочу… – хитрить и канючить военнообязанный не стал. Но своими правами призывающегося воспользовался вполне: вытребовал отпускное пособие у работодателя, съездил на родину, отремонтировал отцовский дом, помог на посевной до мая 1915 года.

Хозяева не удерживали: обе стороны кажется согласились, что расходятся навсегда. В прижизненных изданиях воспоминаний полководца Пилихины более не упоминаются, только в 1972 году незадолго до смерти Георгий Константинович, побывав на родине, заехал в деревню Чёрная Грязь, посетив и материнское пилихинское гнездо. Уже в поисках «компромата» и «ужастиков» пилихинскую тему стал рьяно копать Н.Зеньковский, ЭКСМО и К0: нашли Марию Михайловну Пилихину, кинооператора, Заслуженного деятеля культуры РСФСР, и т.т.т. – по отсутствию каких-либо следов их присутствия в судьбе полководца раскрывать содержание «тэшэк» я не буду; предоставляю это в однопутье продвинутых «пушкиноведов» без Александра Пушкина народившимся «жуковедам» без Георгия Жукова.

К этому времени складывается и ещё одна устойчивая, уже личная, биографическая традиция: Георгий Константинович призывался по месту рождения и хранения военно-учётных документов как военнообязанный Малоярославского уезда Калужской губернии, но приватно и в разговорах всегда свидетельствовался «москвичом», что нередко было себе дороже – в армии, и особенно на нижних ступенях, развитых, бойких москвичей не любили уже и ТОГДА, до стереотипов ЧМО. Было бы проще, удобней, предохранительней, да и наконец ближе к истине говорить «калужские»: ни по стати, ни по говору, чисто великорусскому, отчётливо лишённому московского «аканья», он не был москвичом – но что-то очень важное, не только проживание в Охотном ряду и заработки в Камергерском переулке зацепили его накрепко: звоны Сорока-Сороков, переходы палат и соборов Ивановской площади, по которой всё скользят и скользят тени Грозных Иоаннов, Гришки Отрепьева, Стрельцов и Петра, колеблемые Шаляпинской октавой и замирающие под Суриковской кистью. Можно было не ходить, не знать, не искать – сам великий город-торг, людей, судеб, эпох и земель тёк и переливался в каждом из своих камней-обывателей. Сама по себе ничто, глина, лавки, присутствия, давка – Москва обращалась вокзалом страны– континента, если только поднять голову. Отсюда неслыханно хорошо было видеть и архангельский лес, и волжский плёс, и тоску-степь, и Океаны, и Восток, и Индии, и Татарии, и Китаи, и «за морями земли великие» – отсюда во всюда лежат прямые дороги без пересадок, и как хорошо было сюда возвращаться… То необычное, что разом охватило-заиграло на неведомых струнах души Сурикова и Васнецова, Островского и Мея, что изредка-изредка прорывается и у других, сторонних, помятых, когда как будто сорвётся душевная короста всего насевшего, гадкого, иногда нестерпимого вплоть до желания казни огнём и железом:

Как покойно огромной окрылённой птицей после долгого полёта опуститься в эти уютные, тихие, тесные дворики, усадьбы, улочки-переулочки, чувствуя за ними медленные вздохи– колебания страны-корабля, отплывающего к Космосу-Океану. Здесь ко всему было ближе – пока не станет ко всему тупиком и тромбом!

На призывной комиссии Георгий Жуков был довольно неожиданно распределён в кавалерию, скорее всего по лихому виду и крестьянскому происхождению, на более высокий образовательный ценз не обратили внимания. В этом не было ничего необычного – необычна была реакция новобранца на состоявшееся позднее распределение по кавалерии из наличных легкоконных гусар, улан и средних драгун: квадратный малорослый крепыш был неожиданно расписан в рослые драгуны. Даже через 50 лет блистательной военной карьеры Георгий Константинович с обидой вспоминал эту непонятную закорючку судьбы. И дело не только в том, что по традиции в гусарских полках существовали более близкие отношения комсостава и рядовых, как на то ссылается военачальник; и даже не яркая живописная форма: доломан, ментик, кивер, ташка, что так естественно привлекает 19-летнего хорохорящегося кавалера – было что-то более глубокое, что проявится спустя 30 лет на знаменитом Параде Победы 1945 года. Обратил ли кто внимание из «пишущих», «лепящих», «рисующих» парад, что два его главных действующих лица, Командующий парадом и Принимающий Парад маршалы Советского Союза Константин Рокоссовский и Георгий Жуков, по военной биографии кавалерийского прошлого из одного рода войск – драгуны – имели разную посадку в седле: Константин Константинович сидел по европейско-драгунской манере с прямыми ногами в низко спущенных стременах, служащих основанием для удара палашом всей массой всадника и коня – наследие рыцарских времён; а Георгий Константинович в азиатско-гусарской с согнутыми ногами в высоко подобранных стременах, служащих опорой к стремительному рывку тела, вкладывающего весь помноженный движением вес в силу навешенного сабельного удара, или в уклонение от оружия противника. Это было что-то иное, выносимое из подсознания, от богатырей-недомерков 1812 года: Дениса Давыдова, Ивана Дорохова, Ефима Чаплица, Алексея Бурцева; ахтырцев, сумцев, изюмцев – вдруг зашевелившийся в душе лубок: какой-то необычный на фоне всего состоявшегося, кроме стремительной скоротечности главных эпизодов его судьбы, к которым он ВСЕГДА ГОТОВ.

Итак 7 августа 1915 года неприметный в толпе и выразительный в одиночку молодой человек вступает в главное дело своей жизни, ставшее судьбой его и миллионов других людей – а пока шестерни и шкивы запущенной военной машины зацепили и понесли по отлаженному циклу превращения Homo sapiens sapientis в безликий скоро стираемый винтик войны СОЛДАТА.

189 запасный пехотный батальон – общая строевая и боевая подготовка;

5 запасной кавалерийский полк – специальная кавалерийская боевая подготовка.

Сталкивается обездушенный механизм, обращающий олицетворённую множественность-человека в единственное функциональное предназначение к исключительно одному делу, сминая и обламывая всё остальное…

Как много написано о проклятии муштры, солдатчины, офицерщины, отуплении и одичании военщины – и кем?! Людьми огромного дарования, нередко высоко поднимавшихся на той же военной стезе; писалось правдиво, отчаянно, вплоть до истерики и крикливости – целый класс русской литературы рождён проклятием рекрутчине – солдатчине:

А офицерщина, которую прокляли Станюкович, Куприн, проклинал и был убит ею Федотов?

Андрей Болотов, на склоне своей многодеятельной жизни воина, родоначальника многопольных севооборотов, самого плодовитого из русских писателей, одни записки-воспоминания которого едва укладываются в 29 томов, и за 2 века обещаний издать полностью этот драгоценнейший документ эпохи 4 царствований смогли выпустить только 6 – подводя итог, писал, что в жизни у него было 2 подлинно счастливых дня: 1-й, когда по достижению 11 лет, выполнив все ружейные артикулы, был принят в службу «нижним чином в Выборгский мушкетёрский полк» – и 2-й, когда 24-летним штабс-капитаном, воспользовавшись манифестом императора Петра Фёдоровича, вышел в отставку «под чистую» из пожизненной службы; при том, что до последних дней сохранил живейший интерес к военному делу, о чём свидетельствуют оставшиеся в рукописях проекты-прогнозы на грядущий год всех войн знаменитого «литавренного века» России 1756–1831 годов – 19 войн за 75 лет, от скоротечных Шведских до бесконечной Кавказской; по временам до 4-х войн одновременно… Право думаешь, в эту эпоху образованный генерал с теоретической жилкой, взрослевший на Семилетней войне и лекциях И.Канта, был куда как более востребован отечественной историей и поощряем обществом, нежели создатель образцового хозяйства дворцовой Богородской волости, плодовитейший журналист, драматург, переводчик, философ, поэт и т.т.т. Всему своё время…