Читать онлайн «История франков». Страница 116

Обрабатывался этот материал Григорием, по крайней мере, в два приема. Первую часть «Истории» составляют книги I – IV, доводящие изложение до смерти Сигиберта Австразийского в 575 г. Здесь речь идет преимущественно о событиях прошлого, сведения черпаются из письменных источников или устных преданий, хронология то и дело нарушается ради связности рассказа; в конце дается итоговое хронологическое резюме, характерное для христианских источников. Можно думать, что Григорий взялся за этот труд вскоре после своего избрания на турскую кафедру в 573 г. и, заканчивая его, не был уверен, что будет продолжать. Вторую часть составляют книги V – X, посвященные целиком событиям его времени, – чем дальше, тем он излагает события более подробно: 10 лет до смерти Хильперика (575-584) занимают две книги (V – VI), 8 лет после его смерти (584-591) – четыре (VII – X). События, за редкими исключениями, излагаются строго хронологически, по счету лет правления Хильдеберта, сына Сигиберта: этим Григорий как бы лишний раз подчеркивает, что даже в годы, когда Тур был под властью Хильперика, законным его владыкою оставался сын Сигиберта. Делались ли эти записи по горячим следам событий или с некоторым промедлением, сказать трудно. Так как кончается «История» событиями 591 г., а записаны они (как явствует из хронологической концовки) в 594 г., то такой интервал в три года между сбором и обработкой материала можно предположить и для предыдущих частей.

Отбирая из своего материала факты для включения в «Историю», Григорий отчасти был скован традиционными темами историка (придворные события, военные походы, смены епископов, чудеса и знамения), отчасти же был волен упоминать обо всем, что представлялось ему и его современникам интересным, о чем больше говорили вокруг. Этой возможностью Григорий пользовался очень широко, что и делает его «Историю» из ряда вон выходящим памятником средневековой культуры. Эпизоды его рассказа напоминают то приключенческую повесть (о бегстве Аттала, III, 15), то уголовную хронику (о Сихаре и Храмнезинде, IX, 19). Ни у какого другого раннесредневекового или античного историка (кроме, может быть, «отца истории» Геродота, также по крупицам собиравшего свой материал из первых рук и первых уст) такие эпизоды вообще не попали бы в историю: «...кто такие Австригизел, Сихар, Храмнезинд? Даже не племенные вожди; кровавые драки между ними в цветущую пору империи даже не побудили бы главного чиновника провинции отправить в Рим донесение»[12]. Перед нами редчайший случай заглянуть в психологию восприятия событий человеком раннего средневековья и увидеть, в каком живом и конкретном виде предстают они его сознанию и в каком пестром беспорядке теснятся в его памяти.

Современный историк, стараясь выделить из массы фактов, сообщаемых Григорием, такие, которые интересны для нашего понимания истории, часто сталкивается с неожиданностями. Например, казалось бы, что для Григория, сановника галло-римской церкви во франкском светском мире, [335] разница между галло-римлянами и франками должна быть весьма существенна. Но это не так: лишь изредка ему случается упоминать, к какой народности принадлежат его исторические персонажи (например, послы: Вармарий-франк и Фирмин-галл, IV, 40); когда он называет кого-то варварами (III, 15), то это не столько противопоставление германцев романцам, сколько невежественных людей – культурным (в таком значении использовал это слово и Фортунат, VI, 2, 7; в таком дошло оно и до наших дней). Причина понятна. Для христианского историка не было разницы между германцем и романцем, как для христианского апостола не было разницы между эллином и иудеем, была только разница между христианином и язычником; именно в этом сказывалась сплачивающая роль христианства в дробном мире раннего средневековья. Ф. Энгельс писал: «В христианстве впервые было выражено отрицательное равенство перед богом всех людей как грешников и в более узком смысле равенство тех и других детей божьих, искупленных благодатью и кровью Христа»[13].

Или, казалось бы, от Григория можно было бы ожидать преувеличенного представления об историческом значении франкских королей, которых он описывал и от которых он зависел, и преуменьшенного – о событиях в далеком Константинополе, едва и отрывочно доходивших до него. Но и это не так: разрозненные сведения о смене правителей на Востоке (в Византии) он бережно собирает и пересказывает подробно (IV, 40; V, 19, 30), потому что для него как для христианина настоящие наследники вселенской империи, предшественницы вселенской церкви, – именно они, а Франкское государство при всем его могуществе – никоим образом не империя, а лишь королевство франков (regnum Francorum).

Из этого видно, как христианская идеология одновременно и расширяет и сужает поле зрения историка: в каждом своем герое он видит прежде всего человека и христианина (или язычника) и лишь затем замечает отличительные черты его народности или особенности социального положения. Этнографический очерк о нравах и обычаях франков (по типу «Германии» Тацита или «Записок о галльской войне» Цезаря) вроде бы сам собой напрашивался под перо Григория, и материала об этом у него было вполне достаточно, но такая мысль, по-видимому, даже не приходила ему в голову. Такие, унаследованные от родового строя, понятия, как родовая честь, кровная месть и заменяющий ее выкуп, встречались в окружающем Григория обществе на каждом шагу (достаточно вспомнить тот же рассказ о Сихаре и Храмнезинде, VII, 47; IX. 19, или историю казни женщины, опозоренной пресвитером, VI, 36), но логика этих чувств для Григория не всегда понятна, иногда в актах выкупа за обиды роду он видит простое общечеловеческое корыстолюбие.

Тем более не свойственно было Григорию останавливать внимание на фактах социальной истории. Система администрации, патроната, сбора налогов существует для него как явление, не требующее подробного описания и глубокого осмысливания. Только из ряда вон выходящие случаи [336] грабежа и поборов попадают в его историю: примеры насильственного захвата имущества или земли у противников (IV, 46; VI, 28; VII, 12, 13, 19; VIII, 30, 32), конфискация сокровищ, награбленных референдарием Марком, патрицием Муммолом, герцогом Гунтрамном Бозоном (VI, 28; VII, 40; IX, 10). Не замалчивает он при этом и поведения князей церкви, накапливающих богатства путем эксплуатации населения церковных земель, а подчас и прямого насилия и грабежа. «Вот наша казна обеднела, вот наши богатства перешли к церквам, правят одни епископы», – говорит у него злонравный Хильперик (VI, 46). Немалую, однако, ценность представляют собой главы «Истории», посвященные противоподатным бунтам: о том, как непривычные к налогам франки убили укрывшегося в церкви галло-римского налогового чиновника Парфения (III, 36); о народном бунте в Лиможе, вызванном введением новых тяжелых налогов королем Хильпериком, и о подавлении им этого бунта (V, 28); о мятеже рядовых воинов (minor populus) против епископа Эгидия и герцогов, приближенных короля Хильдеберта II (VI, 31); об изгнании королевских должностных лиц населением некоторых городов или об отказе принять их (VIII, 18; IV, 45; VII, 15). Эти рассказы свидетельствуют о том, что народные массы вели борьбу против своих угнетателей и местных властей, против усиления власти короля – этого шага, по выражению Ф. Энгельса, к созданию нового государства[14] формировавшегося в условиях синтеза романских и германских отношений.

Еще характернее свидетельства Григория об идейном брожении среди угнетенного народа, выражавшемся в проповеди «лжепророков» и «лжехристов» (IX, 6; X, 25), направленном против возрастающей власти официальной церкви и ее служителей. Условия для такого брожения были в то время благоприятны: раздел королевства и стремление каждого короля расширить свою долю за счет других привели к непрерывным междоусобицам, которые сопровождались сильным опустошением страны, ограблением не только враждебных областей, но и своих собственных, так как выступавшие в поход должны были кормиться и вооружаться за счет населения. К тому же частые неурожаи, засухи, пожары, эпидемии, притеснения и жестокость королевских должностных лиц, самих королей и даже духовенства и прочие бедствия, которые обрушивались на простой .мод, естественно, усугубляли бедственное положение народа и являлись причиной идейного брожения. В этих условиях «лжепророки» и «лжехристы», появлявшиеся повсюду в Галлии и собиравшие вокруг себя не только народ, но и клириков, выражали протест народа против усиления власти официальной церкви. И не случайно Григорий Турский был обеспокоен появлением этих «лжепророков» или, по его определению, «совратителей» народа, они привлекали его внимание и описывались им подробно и пристрастно. Католической церкви в это время приходилось преодолевать не только подобные проявления недовольства официальным католическим культом святых, но и бытовавшие пережитки прежних языческих верований (VII, 20; VIII, 15), которые сосуществовали еще долгoe [337] время наряду с христианством[15]. Эти языческие верования проявлялись, по свидетельству Григория, то в поклонении языческим статуям в отдаленных местечках с галльским населением (VIII, 15), то в наблюдении за приметами по обычаю варваров (VII, 29), то в обращении некоторых знатных франков к гадалкам, чтобы предугадать свою судьбу. Так любознательность и зоркость Григория Турского и здесь позволяют ему уловить факты социального расслоения и идеологического протеста во франкском обществе.