Читать онлайн «Иван Грозный и Стефан Баторий: схватка за Ливонию». Страница 41

Между тем поляки передали русским крепость Остров, что случилось вопреки намерению Замойского[144]; однако назад крепость было не вернуть, и гетман выразил надежду, что этот акт рассеет подозрения русских относительно намерений короля — ведь русские не менее поляков и литовцев опасадись, что в передаче крепостей, возвращаемых по договору, произойдет проволочка. Замойский думал, что, убедившись на примере Острова в противном, они скорее очистят Ливонию.

Сам гетман, чтобы не давать больше повода к обвинениям в нарушении мирного договора, 6 февраля снял лагерь и повел солдат от Пскова, причем постарался блеснуть перед своими бывшими врагами прекрасным состоянием своего войска. Он двинулся к Новгородку Ливонскому, который русские по договору должны были отдать Речи Посполитой. Московский воевода отказался передать крепость отряду, который был послан Замойским. Тогда Замойский сам с небольшой свитой явился в город и потребовал от воеводы сдать крепость. Тот стал отнекиваться, говоря, что его не обеспечили в достаточном количестве подводами. Но Замойский нашел выход, оставив временно без лошадей артиллерию, и воевода со своими людьми вынужден был удалиться из города[145].

Из Новгородка Замойский направился к Дерпту, который русские также отказывались оставить, так как и здесь не хватало подвод. Пришлось гетману самому заниматься подводами, и 24 февраля Дерпт наконец перешел под его управление. Русские уходили с большим сожалением; женщины, по словам историка, рыдали на могилах близких, которые покидали навсегда[146].

Проволочки в эвакуации русских из Ливонии вызывали у Замойского сильную досаду. Виноваты были в этом, по его мнению, послы, целыми днями спорившие о титулах, но в то же время легко и без совета с гетманом решившие вопрос большой важности. Заключая с московитами перемирие, они дали обещание отвести войско от Пскова, прежде чем русские сдадут ливонские крепости, но не назначили русским точного срока и приняли обязательство предоставить им средства передвижения. Из‑за этого дело сильно затянулось, и дошло до того, что даже король вынужден был озаботиться доставкой нужного количества подвод и лошадей. Но их все равно не хватало, и поляки прибегали к разного рода хитростям, чтобы поскорее избавиться от русских. При этом они всячески затягивали передачу русским крепостей, определенных договором, и сделали это, лишь когда все крепости, которые русские должны были освободить, перешли под управление Речи Посполитой.

Ратификация договора произошла в том же 1582 году. Сначала, в июне, явились в Москву послы от Батория, и Иван скрепил клятвой заключенное перемирие, обязавшись при этом не воевать в Эстонии десять лет, а затем, в октябре, прибыли в Варшаву московские послы и также взяли с короля торжественное обязательство исполнять условия договора[147].

Так окончилась война, ставшая весьма важным этапом в политической эволюции Восточной Европы. Рост Московского государства в западном направлении был на некоторое время приостановлен. Силы Москвы — войной и правлением Ивана — были надломлены, ее социально-политическая организация расшатана. Речь Посполитая благодаря талантам Батория и Замойского усилилась настолько, что казалось, политическое и культурное господство в Восточной Европе будет принадлежать Польше и дальнейшее развитие восточноевропейских народов пойдет под ее руководством, а честолюбивый король начал строить грандиозные планы, направленные к полному покорению Московского государства.

Об этих происшествиях мы черпаем сведения из двух источников: литовского и московского. Подробности, сообщаемые тем и другим, согласуются между собою, расходясь только в том, что литовский источник умалчивает об оскорблениях, которым подвергались московиты, а московский представляет обиды, которые наносились посольству, как наказание царя за дерзкое поведение послов.

Приключение с литовским писарем Иван приказал послам, которых он отправил в Польшу для ратификации перемирного договора, объяснить так: «…и Ондрей учал соболи на землю метати и в те поры прилунился царского величества приказный человек Булат Дмитреевич Арцыбушев и он с Андрея снял юпу для соболей, чтобы соболем в грязи убытка не было и хватил невежливо и за то царское величество на Булата словесную опалу великую наложил». Аббат Цир, состоявший при дворе Сигизмунда-Августа посланником, со слов одного из литовских послов изображает в письме к императору Максимилиану II сцену еще более сильную. Послы являются во дворец. Разгневанный царь, окруженный опричниками, начинает грозно кричать на них. Опричники готовы броситься на них, чтоб их перебить. Жизнь послов находится в опасности. Тогда перед разгневанным Иваном бросается на землю митрополит Кирилл и молит даровать жизнь послам. Царь смягчился, и послы были спасены.

См. «Описание Московии» Алессандро Гваньини. Этот писатель изображает ужасные сцены. По его счету, было перебито до 160 человек; некоторых царь умерщвлял собственноручно. Мы знаем, что сочинение Гваньини считается памфлетом, но такой общий приговор, по нашему мнению, не мешает нам пользоваться — с должной, конечно, осторожностью — этим сочинением как историческим источником: ведь и памфлетист может сообщить много верного, чтобы придать своему памфлету характер правдивости. О пребывании польско-литовского посольства в Москве мы имеем еще сообщение флорентийского купца Тедальди, проживавшего в Московском государстве долгое время. По его словам, Иван не обращался так дурно с послами, как об этом ходили слухи: послы сами своими насмешками над москвитянами и своим поведением раздражали Ивана; особенно сильно рассердил его еретический проповедник Рокита, которого они привезли с собой. В рассказе Тедальди замечается желание представить Ивана лучше, чем он был на самом деле. Что обиды, нанесенные посольству, были сильны, доказывает тот факт, что Стефан Баторий припоминал их впоследствии Ивану, считая это оскорблением самого короля, и ссылался на них как на один из поводов, вследствие которых он объявляет царю войну.

В трехстепенной иерархии русской дипломатической службы в XVI–XVII веках гонец был младшим чином вслед за послом и посланником. Как правило, гонцам поручалась доставка писем или передача устных сообщений. Ведение гонцом самостоятельных переговоров обычно не предусматривалось. 

Опасная грамота — документ, подтверждающий дипломатическую миссию.

Ход дипломатических сношений Речи Посполитой с Иваном представляется в исторических сочинениях неопределенно или даже сбивчиво, что объясняется отсутствием даты в документе, дающем нам отчет о посольстве Воропая. Карамзин относит, по-видимому, его аудиенцию у Ивана к сентябрю 1572 года, ибо, передав слова царя Воропаю, продолжает рассказ следующим образом: «За сим Иван, в глубокую осень, выехал из Москвы, с обоими сыновьями, чтобы устроить войско в Новегороде и сдержать данное королю шведскому слово», то есть начать с ним войну, а далее, из примечания, явствует, что царь выехал из Москвы 21 сентября. Соловьев замечает, что «от приезда Воропая до приезда нового посла литовского, Гарабурды, прошло месяцев шесть», то есть относит аудиенцию Воропая тоже к сентябрю, так как Гарабурду царь принимал в конце февраля 1573 года. Историк А. С. Трачевский в своем труде «Польское бескоролевье» выражается слишком туманно: «В начале 1573 года Иоанн Грозный получил разом несколько грамот из Польши и Литвы. Около того времени, когда он выслушал просьбу литовцев, привезенную его собственным гонцом, в Москву прибыл Федор Зенкович Воропай». Московский гонец был в Литве в конце сентября, Иван уехал из Москвы 21 сентября в Новгород и был там еще в начале 1573 года, поэтому изложение Трачевского надо признать сбивчивым. Между тем сам Иван указывает на сентябрь как на время, когда он принимал Воропая. Трачевский считает инициаторами посольства Воропая панов, присутствовавших на кнышинском съезде, но это неверно. Кнышинские постановления подписали одни лица, Иван же в своем письме указывает на совсем других лиц как на приславших к нему Воропая.

Венецианский посол Липпомапо выражается о событиях бескоролевья таким образом: «Говорят, что народ литовский и русский хотел бы видеть его (то есть Ивана) польским королем и что он имеет не менее многочисленную партию, как и всякий другой претендент на корону, особенно между крестьянами, но они мало ему помогут, ибо к избирателям не принадлежат».