Читать онлайн «Белая Богиня». Страница 134

Тем временем наука в затруднении. Научные исследования стали такими сложными и требуют такого оборудования, что только государство или очень богатый покровитель могут оплатить их, а на практике это означает: бескорыстному поиску мешают требованием результата, который оправдал бы затраты, и ученый превращается в шоумена. Кроме того, чтобы воплотить идею в реальность, нужен огромный штат технических работников, администраторов, и их тоже называют учеными. И все же, как пишет профессор Ланселот Хогбен[253] (один из немногих ученых, работающий в фундаментальных науках, обладающий достаточными познаниями в истории и других гуманитарных дисциплинах, чтобы объективно видеть ситуацию), они всего-навсего «спутники» — карьеристы, оппортунисты, чиновники. Некоммерческие благотворительные учреждения, подобные «Nuffield Foundation», говорит он, не менее своевольны по отношению к ученым, чем финансовая служба правительства. Кстати, чистая математика — едва ли не единственная наука сегодня, не имеющая отношения к коммерции. Более того, корпус научных знаний, например в праве, стал таким громоздким, что ученые стали совершенно невежественными в каких бы то ни было областях, кроме своей, да и в ней не успевают следить за всеми публикациями и принимают на веру многое из того, что надо проверять. Сидящий на Зевсовом троне Аполлон-организатор, несомненно, начинает не доверять своим министрам, уставать от своих придворных, своих регалий, своих царских обязанностей, и система правления сбивается от сверхорганизованности. Он уже жалеет, что до такой степени увеличил свои владения, и уступает дяде Плутону и его единокровному брату Меркурию часть обязанностей, не смея ссориться с ними из боязни худшего и даже делая попытку переписать конституцию с их помощью. Богиня иронически ухмыляется, глядя на него.

Это «прекрасный новый мир», над которым посмеялся Олдос Хаксли — поэт, ставший философом. А что предлагает он сам? В «Perennial Philosophy» он рекомендует священный мистицизм небытия; женщина появляется лишь как символ подчинения души творческой страсти Бога. Запад, пишет Хаксли, приходит в упадок, потому что его религиозные чувства слишком долго были связаны с политическим идеализмом или погоней за удовольствиями. Теперь Запад должен оглянуться на Индию, чтобы она научила его суровой дисциплине аскетизма. Вряд ли существовало что-то известное индийским мистикам и неизвестное Хони, рисующему круги[254], или другим ессейским терапевтам, с которыми был близок Иисус, или магометанским мистикам. Однако говорить о мистическом слиянии Дальнего Востока и Дальнего Запада модно, и мистер Хаксли поэтому предпочитает изображать из себя приверженца учения Рамакришны, одного из самых известных индийских мистических течений современности.

Рамакришна, тем не менее, весьма занятная фигура. Он жил в Дакшинесваре, что на берегу Ганга, рядом с храмом Белой Богини Кали, а в 1842 году в возрасте шести лет, увидев красоту журавлиной (ее птицы) стаи на фоне туч, упал в обморок. Поначалу он с истинно поэтическим энтузиазмом посвятил себя поклонению Кали, подобно своему предшественнику Рампрасаду Сену (1718–1775), но став взрослым, позволил себя соблазнить: ученые брамины неожиданно объявили его инкарнацией Кришны и Будды и уговорили его стать ортодоксальным святым. Ну, он и стал святым аскетом привычного типа с преданными ему учениками и проповедью нравственности, опубликованной посмертно. Ему повезло жениться на женщине одних с ним взглядов, которая, согласившись воздерживаться от физической близости, помогла ему своей жизнью проиллюстрировать возможность чисто духовного союза полов. Хотя ему было ни к чему объявлять войну Женщине, как это сделал Иисус, он мученически старался «развеять видение Богини», чтобы достигнуть максимального блаженства самадхи, или единения с Абсолютом, ведь Богине, которая одновременно завлекала в ловушку и освобождала физического мужчину, как он считал, не было места в отдаленных эзотерических Небесах. Позднее он попытался доказать на опыте, что христиане и магометане тоже могут обрести подобное же блаженство: сначала он обратился в христианство и слушал католическую литургию, пока ему не явился Иисус Христос, а потом сделался мусульманином и узрел Магомета — результатом обоих опытов было самадхи.

Что же такое самадхи? Это психопатическое состояние, духовный оргазм, неотделимый от описанного Достоевским несказанно прекрасного мгновения, которое предшествует эпилептическому припадку. Индийские мистики провоцируют его по собственной воле голоданием и медитацией, как делали ессеи, и ранние христиане, и мусульманские святые. Рамакришна, по-видимому, не сумел стать поэтом и поэтому стал психологом и религиозным политиком, предававшимся самой изысканной форме отшельнического порока, какую только можно вообразить. Рампрасад никогда не позволял себе отвлечься от поклонения Богине ради духовных амбиций. Он даже отверг ортодоксальную надежду на «небытие» через мистическое растворение в Абсолюте как несовместимую с ощущением индивидуальной целостности в качестве сына и возлюбленного Богини.

Он провидел неизбежную смерть с поэтической гордостью:

Однажды, в день Кали, он последовал за видением Богини в воды Ганга, пока они не сомкнулись над его головой.

История о преданности Рампрасада богине Кали звучит естественно для западного романтика. Самадхи, нерыцарское отрицание Богини, не найдет дорогу к сердцу даже западного горожанина. Также и другие формы поклонения Богу-Отцу, аскетические или эпикурейские, автократические или коммунистические, либеральные или фундаменталистские, не способны решить наши проблемы. Я не жду перемены к лучшему, пока не станет совсем плохо. Только после окончательной политической и религиозной дезорганизации может быть наконец удовлетворено желание западных народов обратиться вновь к поклонению Богине с ее любовью, не ограничивающейся лишь материнским добросердечием, и ее иным миром, в котором есть место морю.

Как же ей тогда поклоняться? Донн предвидел эту проблему в своем раннем стихотворении «Первоцвет». Он знал, что первоцвет посвящен Музе и что «таинственное число» его лепестков — знак женщины. Должен ли он любить шестилепестковую или четырехлепестковую Богиню, которая не больше и не меньше, чем земная женщина? Он выбрал пять лепестков и наукой чисел доказал, что женщина, если хочет, может иметь полную власть над мужчиной. Но об увенчанной лотосами Богине в коринфских мистериях говорилось задолго до того, как эта фраза была отнесена на счет идеально доброго Бога-Отца: «Служение ей есть идеальная свобода»[255]. И вправду, Богиня никогда ни к чему не принуждала, но дарила или отнимала свою милость в зависимости от того, — правильные или неправильные подарки несли ей ее сыновья и возлюбленные — и эти подарки они выбирали по собственному усмотрению, а не под ее диктовку. Ей должно поклоняться в ее пяти ипостасях (считайте хоть лепестки лотоса, хоть примулы): Рождение, Инициация, Совершенство, Покой, Смерть.

Можно возразить, что мужчина так же достоин божественности, как женщина. Это правильно, но только в одном случае. Он божествен не как одно существо, а только как один из двойни. Например, Осирис, Дух Прибывающего Года, всегда ревнует к своему двойнику Сету, Духу Убывающего Года, и наоборот. Он не может быть ими обоими одновременно, разве что интеллектуальным усилием, которое разрушает его человеческую сущность, и это главный порок культа Аполлона или Иеговы. Мужчина — полубог, потому что всегда стоит одной ногой в могиле, а женщина божественна, потому что может держать обе ноги в одном месте, будь то на небе, или под землей, или на земле. Мужчина завидует ей и лжет себе о своей целостности, отчего делает себя несчастным, ибо если он божествен, то она даже не полубогиня, а обыкновенная нимфа и его любовь к ней оборачивается насмешкой и ненавистью.

Женщина поклоняется младенцу мужского пола, а не взрослому мужчине: это доказательство ее божественности и зависимости мужчины от нее в течение всей жизни. Тем не менее, она страстно заинтересована во взрослых мужчинах, потому что любовь-ненависть, которую Осирис и Сет питают друг к другу из-за нее, — дань ее божественности. Она старается удовлетворить обоих, но может сделать это лишь с помощью поочередного убийства, а мужчина видит в этом свидетельство ее неколебимой лживости, а не своих собственных противоречивых притязаний на нее.

Довольно часто поэты протестовали против ее власти, например Аллан Рамсей в «Богине ленивых» («Ласковый пастух», 1725):