Читать онлайн «Кто оставил «варяжский след» в истории Руси? Разгадки вековых тайн». Страница 51

Еще мы знаем, что первой датой, с которой летопись становится известной, считается 1765 г. Тогда с нее в Новгородской семинарии снимается копия и отправляется в Москву. До этого момента летопись, как оказалось, хранилась в архиве Новгородского Софийского собора. Причиной интереса к летописи, думается, послужило публичное выступление немецкого историка А.Л. Шлёцера (1735–1809) за год до этого. С целью изучения нашей истории Шлёцер жил в России шесть лет с1761по 1767 г. Уже в 1768 г. в Германии под его фамилией появляется книга: «Опыт анализа русских летописей (касающийся Нестора и русской истории)». Как видно из названия, Шлёцер в период до 1765 г. с Лаврентьевской летописью ознакомился. В своих выводах он исходил из положений двух других немецких историков Г.З. Байера (16941738) и Г.Ф. Миллера (1705–1783). Оба работали в Императорской Петербургской академии наук и художеств, куда их пригласили после открытия Академии в 1724 г. И тот и другой активно занимались исследованием вопроса о начале русской государственности. Первый в 1735 г. опубликовал статью «О варягах». Второй выступил в 1749 г. с диссертацией «О происхождении имени и народа российского». Оба ссылались на Несторову летопись, как тогда называлась Повесть временных лет. Статья из летописи о призвании варягов под их пером становится основным доказательством якобы неспособности русского народа к самостоятельности. Главный постулат: дикость русских варваров продолжалась до прихода германцев-варягов во главе со шведским (а шведы – одно из германских племен) князем Рюриком с братьями по приглашению самих новгородцев.

С тех пор всех этих трех немецких историков XVIII в. называют родоначальниками норманнской теории происхождения русской государственности. Хотя не все так однозначно. Например, тот же Шлёцер к легенде о варягах относился крайне критично.

Август Шлёцер свои выводы строил на основе сравнительного анализа. По его наблюдениям, первые листы многих русских временников вырваны. Переделка летописей велась совсем недавно во времена Татищева, в середине XVIII в. Причем переписчики осмеливались переделывать даже заглавия. Но подлинная революция во временниках сделалась около XVI в. Тогда не только в России, но и в Богемии, Польше, Пруссии стали с жаром трудиться, чтобы «пустоту в своих древнейших историях наполнить бреднями, часто противными человеческому рассудку»123. Тогда же пошла глупая мода и в Германии, пишет немец Шлёцер, выводить свои знатные роды из Италии. Летописи переписывались под новые веяния. Повсюду появлялись Степенные и Разрядные книги. В них князья, бояре, герцоги и проч. раскладывались по степеням знатности и разрядам. Это деление в большинстве своем было условным и субъективным. Дело доходило до полного абсурда. В армии нарушалась военная дисциплина. Подчиненные отказывались выполнять приказы менее родовитых начальников. Тогда Разрядные книги начали сжигать. Но кое-где в дальних монастырях они сохранились, и сейчас их предъявляют публике в качестве исторических свидетельств.

Забавно читать в русской Степенной книге, пишет далее Шлёцер, будто Рурик (так по Шлёцеру) является потомком римского августа в 14-м колене. Сказки про троих братьев и трех сестер слагают во всем мире и особенно в Европе. Рассказ в летописи о призвании братьев Рурика, Синеуса и Трувора является такой же сказкой, какой является библейская сказка о потопе и разделении народов и языков, об основании Киева опять же тремя братьями Кием, Щоком и Хоривом, о приходе апостола Андрея на Киевские горы. Всю «древнейшую историю Руси до смерти Ярослава в 1054 году считаю построенной на сказках и ошибках переписчиков» (Там же. С. 648). Руссы они же и есть норманны, вышедшие некогда, задолго до сказочного Рурика, из Швеции и составившие один народ с новгородцами (словенами) и чудью (финнами). Поэтому в летописи много скандинавских имен и названий. Такой вывод делает в заключение Шлёцер.

Не во всем с ним можно согласиться. Но на этом не стоит сейчас заострять внимание. В данном случае нас интересует его критический подход к летописи Нестора. Но еще больше – поставленные им задачи. Шлёцер призывал исследовать подозрительные слова, строки, чтобы определить, действительно они принадлежат самому Нестору или все-таки переписчику. В результате можно разобраться, где историческая правда, а где вымысел, и провести правильное грамматическое и историческое толкование слов, имеющих несколько значений. Возможно, в оправдание своего немецкого коллеги Мюллера Шлёцер с особой осторожностью сообщает, что вообще-то он не первый, кто усомнился в существовании Рурика. Первым-то был как раз Мюллер. Может быть, поэтому Мюллеру и не дали выступить с речью в Академии наук перед императрицей Елизаветой Петровной в 1747 году? – задается вопросом Шлёцер. Так это или не так – не столь важно. Зато в критике Шлёцера стали упор делать на трактовке им скандинавских названий и имен, положения о единстве шведского и новгородского народов, вместо того чтобы на самом деле «провести правильное грамматическое толкование слов и выяснить, где историческая правда, а где вымысел».

Других сообщений до 1765 г., примерно двести пятьдесят лет, о Лаврентьевской летописи не встречается.

Свою принадлежность к династии Рюриковичей вынужден будет признать Иван Васильевич (Грозный). Проведенная при нем ревизия всего имеющегося летописного материала показала всю неловкость ситуации. Хотелось вести род от римских императоров, но это выглядело нелепо. Розыск исторических хроник вызвал волнения в монастырских кругах и возбудил общественный интерес к летописям. О содержании Лаврентьевской летописи становится известно гостившим в Москве иностранным подданным. Краткое содержание начальной русской истории по Лаврентьевской летописи пересказывает в своих «Записках о Московии» уже упоминавшийся австрийский дипломат Сигизмунд Герберштейн. Потому в версии придворных летописцев Ивана Грозного Рюрик сам становится потомком римских августов. В глазах Ивана Грозного это все же лучше, нежели выводить свой род от Бельских, или Шуйских, или Захарьиных, что значило номинально уравняться с ними в правах на престол. В этом отношении Иван Грозный придерживался идеи своей царственности божественной избранностью. Тогда же вскрылись некоторые недостатки в использовании лиц, привлеченных для переписи церковных книг и иных архивных документов.

До нас дошла скандальная история вокруг имени Максима Грека. В 1525 г. его обвинили в сознательном искажении смысла богослужебных книг. Максим Грек пытался переложить ответственность на тех, с кем он делал параллельный перевод, – Дмитрия Герасимова и Власа Игнатова. Приглашенный из Греции незадолго до того Максим Грек толком еще не знал русского языка. В свою очередь, не знали греческого Герасимов с Игнатовым. Перевод Псалтыри, которую им поручили, велся сначала с греческого на латинский, а затем с латинского на русский. Латинский язык был для них языком-посредником, своего рода международным языком. Его они все трое хотя и в разной степени, но знали. Но он не был для них родным. В таком случае перевод через третье колено не гарантирует качество. Ошибки неизбежны. Но проблема оказалась гораздо шире, нежели представлялась. Дело не в качестве переводной литературы. Она показала состояние грамотности на Руси в целом. Если мы знаем, что при монастырях и существовали школы по обучению грамоте, то мы не знаем, что в них тогда изучались греческий и латинский языки. Толмачи-переводчики были в большом спросе. Тот же Дмитрий Герасимов был родом из Ливонии, где говорили на немецком языке. И потому знал немецкий. Латинский он уже освоил самостоятельно.

Кроме грамотности пример с Максимом Греком демонстрирует и принцип формирования кадров переводчиков. Реже посылали за границу учиться. Чаще приглашали к себе с убеждением, что со временем иностранец обязательно освоит русский язык. Таким образом, в русских монастырях оказалось много не только греков с Афона, но и немцев, голландцев, шведов. На Русь шли люди зрелые, с определенным багажом знаний, складом ума и, зачастую, с целенаправленными миссионерскими задачами. XIV – начало XV в. – время попыток соединения православной и католической церквей. Деятельность миссионеров-католиков папой римским всемерно поощрялась. Не все из них возвращались обратно по разным причинам. Тот же Максим Грек, уже отлученный от дел и сосланный в Иосифо-Волоцкий монастырь, постоянно просил царя смилостивиться и отпустить его домой, но ему суждено было умереть в России. Все-таки он был близок к царскому двору и там не желали, чтобы в Европе знали как про добрые, так и про лихие дела на Руси.

Переиздавалась Лаврентьевская летопись в 1872, 1926, 1961, 1997 гг. В 1950 г. отдельным изданием с переводом публикуется Повесть временных лет. Во всех этих изданиях под текстом проставлялись титла, подсказывающие о сокращении слов; в сносках приводились обозначения букв для слов с исправлениями, встречающиеся в параллельных списках летописи; в конце текстов давались пояснения. В любом случае это не являлось копией оригинала, то есть типографским способом невозможно было перенести надстрочные правки, дописывания слов, какие-то знаки на листе. А комментарии всегда имеют определенную долю субъективизма.