Читать онлайн «Мир на краю бездны». Страница 46

Характерно, что наиболее мощное движение, направленное на восстановление ремесленного труда (гандизм в Индии), и то выступало не за возрождение традиционного общества, а за создание новой демократической и социалистической Индии. Ганди стремился поставить индустриальное развитие в гуманистические рамки, найти противовесы разрушительным последствиям индустриальной модернизации. Но вне Индии он был почти одинок.

Даже те лидеры общественных течений, которые уже осознали необходимость создания социально сбалансированной экономики, надеялись сдержать такие последствия экономического развития, как усиление бедности, за счет наращивания государственного богатства. А это, в свою очередь, требовало ускорения все того же экономического роста. Что также предопределяло временность «нового средневековья». Теперь за продолжение прогресса следовало платить разбуханием государственной мощи, нового абсолютизма.

Индустриальные структуры не могли остановиться в своем развитии, для этого индустриализм слишком динамичен. Миллионы технократов мира искали выход, чтобы двинуть вперед, снова запустить давший сбой механизм экономического роста. Главная проблема, связанная с этим — паралич прежней системы руководства индустриальной экономикой, финансового капитала. Как восстановить разорванные связи? Более сложный путь, который предлагали идейные течения демократического социализма и синдикализма, означал налаживание прямых связей между предприятиями, не опосредованные мировым рынком и финансовым капиталом. Недостатком этих концепций был «разнобой», отсутствие единообразных предложений. Как мы увидим, когда эта модель станет воплощаться в жизнь в Испании, предприятия будут координировать свою работу с помощью и профсоюзных структур, и прямых связей между смежниками, и локальных рынков, и региональных государственных структур. Слабостью и достоинством этого пути был его плюрализм, множественность форм, преобладание равноправных, горизонтальных связей.

Более простой путь — полностью или частично заменить финансовую олигархию бюрократической. Этот выход больше соответствовал логике индустриального общества. Ведь развитие капитала вело к его укрупнению, концентрации, к преобладанию вертикальных управленческих связей над горизонтальными равноправными связями. Оставалось только увенчать сложившуюся и «очищенную» депрессией систему управления корпорациями структурой государственного управления и регулирования, ею же заместив образовавшиеся в результате кризиса «бреши». Этот путь синтеза капиталистической («монополистической») и этатистской («государственно-социалистической», как в СССР) систем стал преобладающим ответом на вызов Великой депрессии. У него было только два недостатка. Он мог привести к тоталитаризму и мировой войне.

Связь бюрократизации экономики с тоталитаризмом, и тоталитаризма с войной достаточно очевидна, мы уже говорили о ней и будем далее прослеживать движение тоталитарных режимов к военному столкновению. Но при чем здесь США? Возросла бы угроза войны, если бы в мире возобладали многопартийные режимы, осуществляющие политику, подобную рузвельтовской?

Конечно, в этом случае шанс избежать Вторую мировую войну был бы выше, чем после прихода к власти в Германии нацизма. Но все равно тяга к войне после начала Великой депрессии была объективной повсеместно. Дело в том, что возвышение бюрократии над капиталом продолжает (а при тоталитаризме — венчает) тенденцию внутренней бюрократизации капитала, известную в марксистской литературе как «монополизация». Финансовые империи — частные государства в государстве, теперь входят в состав системы государственного управления экономикой. «Монополизация» была одним из факторов, которые вели к кризису. Усиление этого начала само по себе не могло преодолеть причины депрессии и предотвратить ее повторение.

Государство взяло на себя заботу о стимулировании спроса, перераспределяя часть ресурсов в пользу недопотребляющих слоев общества. Более равномерное распределение ресурсов в обществе, элемент социализма, способствует смягчению последствий кризиса капиталистической экономики. Но тоже не решает проблему. Нельзя вытянуть себя за волосы. Чтобы перераспределить ресурсы, нужно сначала где-то их получить. Американская экономика кануна депрессии была рассчитана на рост мирового спроса, а мир после Великой депрессии был перегорожен множеством барьеров, большинство государств Старого света стремилось к автаркии. Необходимо было расчистить мир (или хотя бы значительную часть мира) от этих барьеров, вовлечь в международные рыночные отношения новые массы людей в «третьем мире». Не беда, если при этом возникнут крупные разрушения. Восстановление разрушенного — огромный источник заказов, который может «запустить» новый экономический подъем. Также как и производство оружия. Спрос на войну становился главным «мотором» экономического возрождения.

Но Советский Союз, оказавшийся в авангарде мирового возвышения бюрократии, реагировал на Великую депрессию иначе. Власть бюрократии в СССР была уже настолько велика, что ей не нужно было искать поводов для наращивания военной мощи, особенно в условиях недружелюбия остального мира к коммунистическому режиму. Во время Первой пятилетки внешняя политика СССР была подчинена обеспечению этого индустриального рывка. Ради того, чтобы выйти победителем из острейшего кризиса Пятилетки, Сталин был готов жертвовать отношениями с любыми странами. Проталкивая свой экспорт, Советский Союз испортил отношения с Францией, Великобританией и Италией. Советское руководство, с трудом сохранявшее контроль над страной, даже всерьез опасалось военной интервенции со стороны Франции и ее союзников. В довершение всех неприятностей единственный стратегический союзник — Германия — был потерян в результате прихода к власти Гитлера. Это поражение было особенно болезненным, так как означало провал той самой «левой» стратегии острой конкуренции с социал-демократами, которую после китайской катастрофы пришлось принять под давлением троцкистских настроений в партии. Если в 1927 г. китайская компартия была разгромлена из-за слишком тесного союза с левой партией, то теперь, в 1933 г., другая крупная компартия — Германская, была разгромлена из-за слишком самостоятельной, неуступчивой позиции в отношениях с соседями — социал-демократами. Это было второе стратегическое поражение сталинской внешней политики. При чем без каких-либо заметных успехов за тот же период. Троцкому и Бухарину остается только ждать, пока их призовут исправлять последствия политики «незадачливого» Сталина. Вождю было от чего прийти в отчаяние.

Гитлер не скрывал своей враждебности в отношении СССР. Сталин, продолжая старый антифашистский курс Коминтерна, отвечал тем же. Началось быстрое свертывание военных программ Германии на территории СССР, что болезненно переживалось немецкими военными[275]. Кстати, такой поворот дел вряд ли был бы возможен, если бы Сталин коварно спланировал приход Гитлера к власти в качестве «Ледокола революции», который своими победами и дальнейшим поражением обеспечит Сталину мировое господство (такая экзотическая версия развивается В. Суворовым). Как мы увидим, Сталин примется действовать в прямо обратном направлении. В 1933 г. он воспринимал победу Гитлера и разгром Компартии Германии как тяжкое поражение. И это поражение, как в свое время китайская катастрофа, приведет к стратегической переориентации политики и СССР, и Коминтерна.

Итак, вздохнув с облегчением после завершения Первой пятилетки, Сталин обнаружил свою страну во внешнеполитической изоляции. Конечно, Первая пятилетка позволила запустить программу технического перевооружения Красной армии, которая сделает ее «всех сильней» от тайги до британских морей. Но для этого нужно время. А ныне Советскому Союзу необходимо несколько лет без военных тревог. Задача поиска безопасности будет определять внешнюю политику СССР, а затем и стратегию Коминтерна вплоть до 1939 г. В этот период Сталин даже отказался от шагов, которые изобличали бы в нем сторонника мирового расширения коммунистического режима. «Демонстративный интернационализм все более уступал место возрождавшимся традициям русской державности и национализма»[276], — комментирует этот процесс Я. С. Драбкин. Обращение к патриотическим ценностям позволяло Сталину и укрепить свои позиции внутри страны. Создав «социализм в одной стране», Сталин действительно был готов повременить с превращением его в «мировую систему социализма». По крайней мере до тех пор, пока не будут созданы такая индустриальная база и такая военная мощь, при которой равновесие в Европе уже станет ненужным для СССР.