Читать онлайн «Византийские портреты». Страница 99

Событие это произвело на Западе, особенно в папской партии, чрезвычайный скандал. На Лионском соборе, несколько позднее, Иннокентий IV не колеблясь приводит среди других причин, оправдывавших, как ему казалось, отлучение Фридриха II, и эту {355} причину, то, "что он породнился с еретиками". Еще раньше, и по той же причине, папа торжественно отлучил императора Ватаца и весь его народ, "называя нагло еретиками, - как писал об этом Фридрих своему союзнику, - этих крайне православных греков, через которых христианская вера распространилась по всему миру", величая вероотступниками и виновниками скандала народ, в течение веков и от самого начала славившийся своим благочестием и проповедовавший евангелие мира латинскому миру, которым правит римский первосвященник". Ничто не могло так тесно сплотить интересы двух монархов, как это общее осуждение. "Мы отнюдь, - писал Фридрих другому лицу, с которым был в переписке, - не защищаем только наше право, но и права всех других народов, наших друзей, соединенных искренно в любви ко Христу, и в особенности греков, наших друзей и союзников, с которыми папа, по причине нашего к ним расположения и несмотря на то, что они народ самый христианский, обошелся с последней дерзостью, называя нечестивым этот благочестивый народ и еретической эту очень православную нацию". Точно так же и Ватац, отправляя императору часть своего войска, поздравлял себя с победами, какие принц Швабский одерживал над их общим врагом. Залогом этого политического сближения была принцесса Констанция. Она должна была стать его жертвой.

* * *

Свадьба царя и дочери Фридриха II была отпразднована в Прусе. Судя по сведениям, заимствованным мною из одного еще не изданного текста, надгробного слова императору Ватацу сына его Федора Ласкаря, греческий монарх отправился с большою военною свитой из своей столицы Никеи в город, где его ожидала молодая невеста. Как кажется, старый монарх был даже несколько затруднен путешествием и почувствовал себя довольно серьезно нездоровым. Свадебные празднества тем не менее были очень торжественны. Греки чувствовали себя чрезвычайно польщенными этим союзом, "блеск и слава которого, - пишет Федор Ласкарь, - и все другие преимущества могут не видеть только дураки и невежды". Придворные поэты прославляли один перед другим такой прекрасный и прибыльный союз; наперебой перед молодой монархиней раскрывали все великолепие византийской роскоши. Согласно обычаю, она переменила свое западное имя на более близкое грекам имя Анна и нашла великолепный прием в этом городе Никее, с виду бывшем уже целых сорок лет похожим на большую столицу и особенно любимом греками-патриотами, "ибо имя его, - говорит Федор Ласкарь, - заключает в себе предсказание победы". {356} Это кажущееся счастье было, однако, непродолжительно; странное происшествие скоро нарушило гармонию императорской четы.

Так как новая императрица была почти ребенком, отец дал ей при отъезде ее из Италии довольно многочисленную свиту, состоявшую из женщин ее национальности, и среди них, чтобы исполнять при ней "должность гувернантки и наставницы", чрезвычайно красивую женщину, называемую византийскими летописцами "маркизой". Маркиза была красавица, особенно удивительны были у нее глаза, и она обладала исключительной грацией. Император же Ватац имел всегда темперамент крайне влюбчивый, и его маленькая жена с Запада, на которой он женился главным образом из политических соображений, мало его интересовала. Маркизе нетрудно было заинтересовать его больше; так как она охотно принялась за это дело, так как, по словам одного летописца, "своими любовными напитками и чарами она заколдовала царя", то и не замедлила стать открыто признанной фавориткой и соперницей своей юной госпожи. Ватац не мог ни в чем ей отказать. Ей было разрешено носить императорские знаки отличия, пурпуровые туфли; когда она отправлялась куда-либо верхом, попона на ее лошади и вожжи были пурпуровые, как у царицы; ее сопровождала блестящая свита; по пути ее следования ей оказывали те же почести, что императрице; и подданные как в городе, так и во дворце выказывали ей тот же почет, что законной монархине, и даже несколько больше. Царь, совершенно очарованный, уступал всем капризам своей любовницы; Анна была открыто поставлена на второе место.

Обстоятельство это возбудило некоторый скандал при никейском дворе. Среди приближенных императора одним из самых выдающихся был в то время знаменитый писатель Никифор Влеммид. Ватац назначил его на должность воспитателя наследника престола, он заслужил на этом доверенном посту дружбу своего воспитанника и приобрел благоволение монарха. Это был человек души суровой и непреклонной, очень благочестивый, относившийся с большим презрением ко всему, что не касалось дел благочестия, и обративший на себя внимание своей сильной неприязнью к латинянам. Кроме того, он гордился своей откровенностью; и хотя его свободная речь навлекала на него частые нападки, ему всегда удавалось сохранить за собой доверие, каким он пользовался. Влеммид решительно стал против фаворитки. В ней он ненавидел не только иностранку, он ненавидел в ней также и женщину. В прежние времена, когда ему было двадцать лет, у него была любовная история, плохо кончившаяся; он затаил в себе после этого непримиримую злобу ко всему женскому полу. И вот он смело от-{357}крыл поход против маркизы; начал с того, что принялся писать на нее памфлеты. И так как у этого защитника нравственности рука была далеко не легкая, он не скупился на комплименты для своей неприятельницы. "Царица бесстыдства, поругание мира, скандал вселенной, яд смертоносный, развратница, менада, куртизанка" - таковы были, между прочим, приятные эпитеты, которыми он ее наделял.

Императору, человеку осторожному, в достаточной мере надоедала эта огласка; порой он также испытывал некоторые угрызения совести по поводу приключения, в которое он попал. Но сердце его было пленено, и он успокаивал свои угрызения, говоря себе, что Бог откроет ему, когда настанет время, час покаяния. Покуда он продолжал предаваться своей страсти. Что касается маркизы, она становилась все смелее. Более властная, более дерзкая, чем когда-либо, она свысока обращалась со всеми, кто только приближался к ней; даже в отношении самой императрицы она держала себя открыто, как ее соперница, считая себя, как говорит один летописец, "истинной царицей, и больше чем царицей". Так шли дела в течение трех или четырех лет, когда одна драматическая случайность свела маркизу с ее врагом.

Влеммид был в 1248 году настоятелем в монастыре Святого Григория Чудотворца близ Эфеса. Фаворитке пришла в голову мысль, в виде вызова, отправиться туда. В парадном царском облачении, в сопровождении блестящей свиты, она нагрянула в монастырь, причем ни у кого не хватило смелости затворить перед ней двери, и вошла в церковь как раз в ту самую минуту, когда община отправляла там богослужение. Влеммид одним движением тотчас останавливает священника, бывшего в алтаре, и прерывает священное служение; затем, обратившись к маркизе, приказывает ей оставить святое место, которое она вдвойне оскверняет, будучи недостойной по своему поведению участвовать в общении верных и нанося своим присутствием публичное оскорбление священным законам религии. При таком ужасном поношении маркиза невольно отступает; затем разражается слезами, умоляет монаха не изгонять ее из святого места; наконец, охваченная священным ужасом, она соглашается на уступку и выходит из церкви. Но вооруженные люди, бывшие в ее свите, возмущаются унижением, нанесенным их госпоже. Их начальник, некий Дримис, заявляет, что после такого оскорбления игумен недостоин жить, и, присоединяя к слову дело, хочет обнажить меч. Но тут - о чудо! - меч остается прикованным к ножнам, и, несмотря на все усилия, офицеру не удается извлечь его. Обезумев от гнева, Дримис выкрикивает оскорбления и шумит. Влеммид, невозмутимый, заявляет, что ско-{358}рее умрет, чем нарушит закон Христа. В конце концов, невольно пораженные такою смелостью, осаждающие удаляются; но вслед за тем императору приносится жалоба на дерзкого монаха, осмелившегося противиться фаворитке. Подстрекаемая своими приближенными, маркиза требует мщения, утверждая, что в ее лице было оскорблено само императорское величество. Дримис со своей стороны заявляет, что в дело замешано колдовство, что только таким образом он не мог извлечь своего меча из ножен, и требует наказания колдуну. И уже Влеммид начинал испытывать некоторые опасения за последствия, какие мог иметь его смелый поступок.

Сохранилось его послание, своего рода циркуляр, обращенный им в это время ко всем монахам империи, чтобы до известной степени выведать об общественном мнении относительно этого случая. В нем он рассказывал о деле во всех подробностях, оправдывал свое поведение, и, в крайне сильных выражениях восставая против фаворитки, он определял, какого поведения должен был держаться служитель церкви в отношении такой женщины и при данных обстоятельствах. "Тот, кто хочет угождать людям, - писал он, отнюдь не есть истинный служитель Божий"; и кончал свое послание так: "Вот по каким побуждениям мы, не колеблясь, изгнали нечестивую из святого места, ибо не могли дать святое причастие женщине бесстыдной и нечестивой, равно не могли и ронять перед той, что погрязает в пороке и нечестии, драгоценные и дивные слова божественной литургии"