Читать онлайн «Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран». Страница 31

Германия 1933 г. продемонстрировала ему подобную смену, и он приветствовал здесь зарю «плодотворного и созидательного варварства»[264]. По мнению Чорана, национал-социализм достоин одобрения не только потому, что это движение приближает конец обреченного мира, но и потому, что его ценности сориентированы в нужном направлении. Из них его более всего привлекает смесь модернизма, иррационализма и витализма — одним словом, все то, те философские взгляды, приверженцем которых он выступал с начала десятилетия, борясь с иссушающими правилами интеллектуальности. «Если что мне и нравится у гитлеровцев, так это культ иррационального, восторг перед витальностью как таковой, мужественная экспансия силы... Настоящий экстаз первичных величин, натуральных первооснов — вот что отличает этот иррационализм... Витализм — воплощение гитлеризма в философии» (выделено автором). Перевернув фразу, можно утверждать, что для Чорана гитлеризм являлся воплощением витализма в политике. Фактически, писал мыслитель в той же статье, нацизм всего лишь «популяризировал те принципы философии Жизни, последователи которой, от Ницше до Зиммеля, от Макса Шелера до Людвига Клагеса, отстаивали идею изначальности витальных ценностей в сравнении с производными и несостоятельными ценностями духовными»[265].

Критика Цивилизации на основе философии Жизни была продолжена в самых необычных вариантах самыми разными мыслителями — от Уолтера Бенджамена до представителей Франкфуртской школы. Чоран сразу примкнул к наиболее правым, по своей сути антидемократическим, антилиберальным и иррационалистским философским течениям 20—30-х годов. Большое влияние на этот выбор, по всей видимости, оказала философия Людвига Клагеса, чьи лекции Чоран слушал в Берлине с 1933 г. Личность этого человека, покровительствовавшего молодому Чорану, выпала из поля зрения исследователей его творчества. Между тем она заслуживает рассмотрения. Клагес родился в Женеве, жил в Цюрихе, был приглашен для чтения лекций в Берлин. Он стал одним из самых популярных философов нацистской эпохи. Это обстоятельство часто упускают из виду: славу Клагеса слегка затмили другие крупные фигуры немецкой философии, также в разной степени скомпрометированные близостью к Третьему рейху (например, Хайдеггер и Карл Шмитт). Психолог-теоретик, основатель Немецкого общества графологии, Клагес получил признание уже в годы Веймарской республики. Он был награжден ее высшим отличием в области культуры — медалью Гете — за фундаментальный трехтомный труд «Противоречие духа и души». Но и после 1933 г. Клагес пользовался довольно широкой известностью среди интеллектуальной элиты нового режима. Некоторые ее представители с удовольствием предпочли бы его Альфреду Розенбергу. В частности, очень существенную поддержку он встретил со стороны вождя «Гитлерюгенда» Бальдура фон Шираха, который стремился сделать Клагеса официальным философом нацизма.

Этот человек произвел сильное впечатление на румынского стипендиата, который сравнивал его с Нае Ионеску, считал равным Хайдеггеру и говорил, что он отличается «темпераментом кондотьера». «Клагес — самый совершенный человек из всех, которых мне когда-либо доводилось встречать», — настаивал Чоран в декабре 1933 г.[266]. Двумя неделями раньше, в письме к Мирче Элиаде от 15 ноября, он описывал Клагеса как «человека, экзальтированного до бесноватости». Он был не единственным подпавшим под обаяние Клагеса. В Берлинском университете имени Фридриха Вильгельма лекции Клагеса пользовались таким успехом, что 400-местная аудитория не вмещала толпу студентов, жаждавших его послушать. Среди них, несомненно, находился и сам Чоран. Поэтому Клагес был вынужден читать лекции в актовом зале университета!

Огромное воздействие на Чорана оказали два направления философской мысли Клагеса. Во-первых, витализм, выразившийся в теории дуализма Духа и Души. Основной его вывод состоял в том, что способность человеческого духа отдалиться от реальности путем размышления является не чем иным, как отклонением от нормального жизненного процесса. Во-вторых, антисемитизм, являющийся имманентной частью его научной концепции[267]. Этот аспект идеологии Клагеса, замалчивавшийся после 1945 г., в частности во Франции, недавно выявил молодой немецкий историк Тобиас Шнайдер[268]. Как и нацисты, отождествлявшие евреев с абсолютным злом, Клагес относил их к самому негативному аспекту своей метафизики — к сфере Духа. И режим он заинтересовал не столько философией духа, сколько именно этой своей концепцией. Тем более что «научно-популярные» работы Клагеса своим юдофобством практически не отличались от так называемой Asphaltliteratur — литературы мостовой, или литературы водосточных желобов (?), широко востребованной в то время. Об этом свидетельствуют названия статей, написанных в годы войны, как, например, «Ариец создает мир, еврей его захватывает» (Der Arier erschafft, der Jude verschafft sich die Welt — по-немецки в тексте. — Перев.). Вместе с тем идеология Клагеса не полностью совпадала с нацистской. Пророк декаданса, резкий противник социал-дарвинизма, Клагес скептически относился к нацистскому режиму, упрекая его, в частности, в государственничестве, порожденном излишним преклонением перед идеей Воли к силе. В данном вопросе Чоран, считавший национал-социализм способным повернуть вспять процесс упадка, отличался более правыми взглядами, чем Клагес.

Таким образом, в Мюнхене молодой румын без всяких сожалений расстался с гуманизмом, который, как он считал, умер, — особенно гуманизм напичканных сентиментальностью французов. Его крайне раздражали их возмущенные комментарии по поводу немецких событий: «Говорят, никто не имеет права убивать других, никто не имеет права проливать кровь!.. Но я задаюсь вопросом: что потеряет человечество, если устранить нескольких дураков? Да, преступление — убивать таких, как Рихард Штраус, Фуртвенглер, Людвиг Клагес. Но мне кажется, нет преступления в ликвидации особей, в чьем существовании никак не проявилась воля к силе»[269]. Таким образом, по логике Чорана, политические преступления оправданны, если совершаются во имя обновления элит, требований жизни и для ее развития. Месяцем раньше СС ликвидировал главарей СА во время Ночи длинных ножей. И снова Чоран возмущался зарубежной реакцией на эти события: «Диктатор не имеет права усмирять бунт голодных, но он просто обязан расправиться с мятежом и подавить его»[270]. Интересно сопоставить это мнение с позицией Т. Манна, которому кровавые события 30 июня 1934 г., наоборот, открыли глаза. Манн записал в своем дневнике: «До сегодняшнего дня все непрестанно были под воздействием восторженной веры дураков. Некоторые колебания ощущались лишь редко в глубине души. Но сейчас... гитлеризм начинает демонстрировать свою суть, которую мы видели, распознавали, ощущали еще в момент его зарождения. Это высшая степень подлости, дебильности, кровожадной низости»[271].

Мерзость происходящего не заставила Чорана изменить свои взгляды, он считал содеянное не только допустимым, но и морально оправданным. «Я никогда не устану повторять: далеко не всякий заслуживает жизни», — заявлял он в той же статье. Причина заключалась в том, что из-за «такой малости» он не собирался отказываться от того принципа единства, от того «целостного подхода», который предлагал национал-социализм. Уже в 1929 г. друг Чорана Василе Банчила, тоже ученик Нае Ионеску, объяснял идейные искания Молодого поколения именно «поиском целостного подхода, способного обеспечить выработку единого отношения и к вечным вопросам бытия, и к социально-политическим проблемам»[272]. Именно такую целостность обнаружил Чоран в национал-социалистском подходе к Политике с большой буквы. Он считал, что «немцы возвысились над плоским пониманием политики как совокупности именно политических ценностей и попытались построить ее на целостном подходе, то есть на совокупности ценностей, не имеющих отношения к политике»[273] — художественных, философских, религиозных и. т. п. (Как видим, здесь Чоран прямо использовал выражение Банчилы.) Остальное должно было стать результатом призыва к общему внедрению новых ценностей в метафизическую и органическую целокупность (totalité) народа. Оно должно было обеспечить новое соотношение ценностей и первоосновы — народного духа (Volksgeist), конкретной нации крови и почвы (Blut und Boden) (по-немецки в тексте. — Перев.).

В этом вопросе, однако, у Чорана обнаруживаются любопытные колебания. Порой он, кажется, полностью разделял национал-социалистскую концепцию, основанную на возврате к первоочередным ценностям народного духа. Данная позиция просматривается в немецких корреспонденциях, а также в статье 1936 г., озаглавленной «Является ли Италия великой державой?». Сравнивая фашизм Муссолини и немецкий национал-социализм, он отдавал предпочтение второму, поскольку «в национал-социализме главной идеей и первоосновой выступает народ». Реализация «мессианской мечты» должна осуществляться только от имени народа, ни в коем случае не от имени государства, которое именно и доминирует в итальянском фашизме. По этой причине последний представлялся Чорану более слабым, «менее империалистическим»[274]. Порой же, напротив, Чоран подвергал критике излишние этничность и биологизм национал-социализма, определявшие его «приземленность»[275]. Эти различия в позиции определялись в каждом конкретном случае мнением Чорана относительно возможности приложения модели к Румынии. Как мы уже видели, наличие этнического ресурса в родной стране представлялось ему в высшей степени спорным по причине, которую он изящно определял как «структурную психологическую отсталость румынского народа»[276].