Читать онлайн «Первая Мировая война». Страница 143

Все это говорит о том, что в Лондоне и в Париже пока еще не воспринимали Октябрьскую революцию как устойчивый акт русской истории. Майор Бантинг убеждал, что специально созданный в одной из русских столиц британский комитет "должен контролировать использование в России огромных сумм, представленных Англией и представляющих собой долги военных лет". Важно получить концессии, внедриться в русскую промышленность, овладеть русским рынком. Бантинг предупреждал, что нереально требовать от России скрупулезной и пунктуальной выплаты долгов — денег у России нет. Чтобы вести кампанию против возвращающихся немцев, с его точки зрения, достаточно было бы 40 млн. фунтов стерлингов. Учитывая геополитическую значимость такого приза, как Россия, это была не столь уж большая сумма.

Были большевики, поставившие все на мировую революцию, предельно наивными? Едва ли. Волна забастовок поразила в январе 1918 года Германию. Миллионы рабочих на самых крупных предприятиях выдвинули требование "мира без аннексий"{817}. В нескольких городах были созданы рабочие советы{818}. Волна социального протеста прокатилась и по Франции, где активизировались силы, которые несколько позже создадут достаточно мощную коммунистическую партию. Всеобщий социальный крах не был в то время отвлеченным социальным пугалом.

Первыми на переговоры в середине января 1918 г. в Брест явились самозванные представители Украины, которые, ссылаясь на декларацию советского правительства о праве народов на самоопределение, хотели заключить с Германией свой собственный мир. Их прибытие Кюльман и его заместитель Гофман стремились использовать в случае несговорчивости петроградской делегации{819}. Украинская делегация столовались вместе с германской и всячески давала понять, что с ней договориться будет проще. Немцы, не намеренные воссоздавать независимую Польшу, с легкостью обещали украинской раде присоединение к Украине Холмщины.

Вовсе не так рады были прибытию украинской делегации австрийские представители. Свидетельствует Гофман: "Молодые представители киевской центральной рады были глубоко несимпатичны графу Чернину" (главе австро-венгерской делегации). Австро-Венгрия боялась "инфекции" сепаратизма и раскола в собственных рядах: если бы она согласилась на присоединение Холмщины к Украине, то рискнула бы навлечь смертельную ненависть со стороны австрийских поляков, а если бы согласилась на определенную степень автономии украинских земель в составе Австро-Венгрии, то тем самым встал бы вопрос о праве прочих народов на самоопределение в своем многонациональном государстве.

Позже Троцкий вспоминал, что пребывание в Бресте было для него равнозначно "визиту в камеру пыток"{820}. Накануне пересечения границы он говорил провожающим, что "не для того мы свергали свою буржуазию, чтобы склонить голову перед иностранными империалистами и их правительствами". Но он знал, что у правительства большевиков нет средств отразить германское наступление. Первым требованием прибывшего в Брест Троцкого было перенесение переговоров в Стокгольм — в столице нейтральной Швеции наличие у России западных союзников ощущалось бы больше, а возможности революционной пропаганды в обоих воюющих лагерях увеличивались.

Немецкая сторона недооценила Троцкого. В течение нескольких недель шел словесный бой между ним и Кюльманом, и немецкий чиновник, вначале не видевший угрозы в русском эксцентрике, вынужден был все чаще оставлять поле словесной битвы.

"Выглядящий внешне как Мефистофель, равно блестящий как полемист, оратор, историк, дипломат, революционный тактик и военачальник, Троцкий был для большевиков находкой. Уступая только Ленину в способности обращать неблагоприятные обстоятельства в преимущества, он был первым в обращении сердец"{821}, — пишет американский историк.

А другой специалист более краток: "Дьявольски интеллигентный, дьявольски презрительный, он был одновременно и архангелом Михаилом и Люцифером революции".

Наряду с речами, предназначенными явно не для германских официальных лиц, Троцкий выпускал по радио обращения "всем, всем, всем", и, поскольку мир следил за брестской эпопеей, идеи русской революции распространялись самым эффективным образом.

Гофман вспоминает, как "по приказу Троцкого его зять Каменев произнес речь, от которой у всех сидевших за столом офицеров кровь ударила в голову... Русские могли бы выступать с такой речью лишь в том случае, если бы германская армия была разбита, а русские войска победоносно вступили на германскую территорию"{822}.

Русская делегация потребовала подтверждения "деклараций об отделении". Кюльман отверг всякую идею о проведении на отторгаемых территориях референдумов. Обе стороны — германская и русская — пытались использовать в собственных целях принцип права наций на самоопределение. Германская сторона старалась, используя этот принцип, отторгнуть от России Прибалтику и Украину. Русская сторона была уверена, что, следуя этому принципу (не по видимости, а в реальности), Германия не получит шансов даже в Прибалтике Различная трактовка одного и того же принципа привела к тупику в переговорах. Кюльман, в поисках выхода из тупика, предложил провести выборы в Прибалтике (в условиях, разумеется, германской оккупации). Троцкий парировал это предложение указанием, что насилие препятствует свободному волеизъявлению.

Кульминацией германской политики раскола России было подписание в Брест-Литовске сепаратного мирного договора между Германией и Украиной. Начальник политического департамента германского генерального штаба генерал Бертерверфер полагал, что потеря Украины будет решающим ударом по России: она будет отделена от Черного моря и проливов, отделена от балканских народов, лишена лучшей климатической зоны{823}. Вожди рейха ликовали: Польша замыкалась Украиной в германской зоне влияния, мост между германизированными Прибалтикой и Украиной делал ее стратегически неуязвимой. По вопросу об Украине Троцкий заявил, что делегаты Центральной Рады не уполномочены вести самостоятельные переговоры от имени Украины, так как еще не установлена граница между Советской Россией и Украиной.

Большевики игнорировали "самостийников", и их позиция, по сведениям немцев, все более соответствовала складывающейся на Украине действительности. Центральная Рада и временное украинское правительство бежали, а большевики возобладали на Украине. В Брест-Литовске появились новые украинцы (Медведев и Шахрай), уполномоченные вести мирные переговоры не от имени Центральной Рады, а от лица образованного в Харькове большевистского правительства Украины. Троцкий заявил представителю Рады Любинскому, что власть Центральной Рады распространяется лишь на его комнату в Брест-Литовске.

Время шло, красноречие Троцкого было признано всем миром, а формальное определение отношений России и Германии откладывалось в будущее. Генерал Гофман заявил, что германская сторона не намерена вступать в длительные дискуссии. Некоторые истины для нее уже самоочевидны. Так, вопрос об окраинных областях России германская сторона считает решенным представители этих областей высказываются за отделение от Советской России, и немцы склонны поддержать их намерения. Троцкий немедленно заговорил об аннексиях, и никто не смог оспорить убедительности его слов. Мир слушал и видел, какой мир видится Берлину справедливым. Начавшаяся как беспроигрышная для немцев, дипломатическая партия стала оборачиваться их пропагандистским поражением. Возмущенные тем, что дипломаты готовы заболтать их победу, генерала из командования германских войск потребовали, чтобы "результаты мирных переговоров соответствовали жертвам и достижениям германской нации и ее армии, чтобы результаты переговоров увеличивали нашу материальную силу"{824}.

Генерал Гофман произвел на свет 18 января 1918 г. то, что стало известно в истории как "козырная карта удара кулаком" Он расстелил перед русской делегацией карту с обозначенной на ней линией, за которую большевистское правительство должно было отвести свои войска, если оно не желало возобновления боевых действий с Германией. Троцкий спросил, какими принципами руководствовался Гофман при составлении этой карты. Гофман решил, что с него хватит демагогии. "Обозначенная линия проведена в соответствии с военными соображениями"{825}.

Троцкий подытожил: "Позиция противостоящей стороны прояснилась, и ее можно суммировать следующим образом: Германия и Австро-Венгрия отрывают от территории России область величиной в 150 000 квадратных километров".