Читать онлайн «Первая Мировая война». Страница 139

Уверенность вождей Германии буквально не знала предела. Кайзер Вильгельм начертал уверенной рукой 7 января: "Победа немцев над Россией была предпосылкой революции, которая сама по себе явилась предпосылкой появления Ленина, который явил собой предпосылку Бреста! То же самое случится и с Западом! Вначале победа на Западе и коллапс Антанты, затем мы выставим условия, которые они будут вынуждены принять! И эти условия будут сформулированы в соответствии с нашими интересами".

Кайзер желал изъятия у Британии Гибралтара, Мальты и Египта. Поражения Запада в узловых центрах — во Франции и в Египте — заставят его рухнуть. Позже Гинденбург признается, что у него были сомнения, но о них мир узнал лишь спустя годы{785}.

Ведущий германский военный историк Г. Дельбрюк в конце 1917 г. пришел к выводу, что сильнейшей объединительной "скобой" союза России и Запада является убеждение, что с Германией невозможно договориться, что она никогда не ограничится небольшими результатами. "Мы должны посмотреть правде в глаза, мы имеем перед собой союз всего мира против нас — и мы не должны скрывать от себя, что для ослабления этой мировой коалиции мы должны подорвать тот их объединительный мотив, который покоится на утверждении, что Германия стремится к мировой гегемонии"{786}.

Дельбрюк писал это до Брест-Литовска, в котором Германия не только не развеяла страхи, но напротив, доказала всему миру, что готова максимально ослабить Россию, равно как и любого другого своего противника.

К концу 1917 года союз России с Западом был уже практически невозможен не только в свете социальной революции в России. Запад, Россия, равно как и центральные державы претерпели внутреннюю поляризацию, делавшую международные союзы зависимыми от нового расклада сил в воюющих странах. Чиновник американского государственного департамента Филипс выделил три лагеря в воюющих странах:

"Империалистические круги, стоящие за продолжение противоборства между государствами. Они выступают за возвеличение собственной страны безотносительно к благосостоянию других государств. Они враждебны всем попыткам создать такую международную организацию, как Лига Наций. Фон Тирпиц, Гертлинг, Радиславов, Соннино и Тераучи являются типичными империалистами.

Либералы-националисты, которые настаивают на том, что каждая нация имеет право считаться конечной величиной. Они поэтому надеются установить наднациональную власть над народами. Президент Вильсон, полковник Хауз, Артур Гендерсон, Альбер Тома и Шейдеман являются ведущими либералами мира.

Социальные революционеры являются открытыми интернационалистами. Они не беспокоятся об этой войне, их внимание обращено на классовую войну, которая за ней следует. Их видение будущего содержит мир, в котором национальные линии стираются и где правит международный пролетариат. Типичными социальными революционерами являются Ленин, Троцкий, группа "Аванти" в Италии, группа "Спартак" в Германии, "Индустриальные рабочие мира" в Соединенных Штатах"{787}.

Важно отметить, что Запад еще держался за единство России. Нигде, ни в декларациях Вильсона, ни в заявлениях Ллойд Джорджа и Клемансо, не было слов о признании независимости Финляндии, балтийских государств, Украины, закавказских новообразований. Запад долго придерживался принципа, что все эти вопросы являются внутренним делом России. И если кайзеровская Германия не скрывала планов расчленения России, то Запад оставался защитником ее единства. Понадобились поистине повороты истории, чтобы Запад подошел к принятию ее раскола. Факт: никогда, нигде Запад не требовал от Временного правительства и от большевиков в первый год их правления обещания независимости одной из частей России.

В декабре 1917 года ведущие дипломаты Временного правительства — Б. Бахметьев (посол в Вашингтоне) и В. Маклаков (посол в Париже) созвали т.н. Конференцию послов, задачей которых стала защита русских интересов на Западе. Штаб-квартира этой организации размещалась в Париже. Старые царские дипломаты и представители Временного правительства постарались сохранить единство. В январе 1918 года Б. Бахметьев заверил госсекретаря Лансинга в "единстве взглядов различных русских фракций, от умеренных консерваторов до национальных социалистов, в отношении международного положения России. "Он утверждал, что создан "священный союз", имеющий прямые связи "со всеми центрами Национального движения в России{788}".

Заглавную роль в Конференции стал играть выдающийся дипломат последнего царя Сазонов, ставший затем министром иностранных дел в правительстве Колчака и делегатом Деникина в Париже. Связи Сазонова с Пуанкаре можно назвать последними "естественными" контактами России с Западом в XX веке. Один из создателей их союза А. Извольский, как и Сазонов, верил, что со скорым падением большевиков Россия снова встанет на путь прошедшего горнило войны союза. Послы Временного правительства на своей конференции в Париже заявили, что они являются единственными легальными представителями России за границей. Возможно, их попытка увенчалась бы определенным успехом, но борющиеся против большевиков на северо-западе, на юге и на востоке силы были слишком разобщены и это лишило парижское совещание минимального авторитета, никто не мог хотя бы приблизительно указать, какие силы внутри России они представляют. Задачей послов стало связаться с этими силами, наладить связь между ними.

Их усилия увенчались, по крайней мере частично, определенным успехом. Б. И. Бахметьеву удалось привезти в Париж первого премьера Временного правительства князя Г. Е. Львова, а Маклаков преуспел в приглашении в Париж Н. А. Чайковского из "Северо-Западного правительства России". Конференция приобрела определенную представительность, в ней мирно, руководимые патриотизмом, заседали представители старой, царской России и новой, послефевральской.

Бахметьев и его коллеги приложили немало усилий, чтобы убедить Запад в презентабельности парижского собрания. Князь Львов стал председателем русской Конференции. Влиятельных прежде кадетов представил Маклаков, лояльных Западу социал-демократов — Чайковский, блестящую плеяду царского периода — бывший министр иностранных дел Сазонов. В конечном счете последний получил наибольшее признание, особенно когда он стал министром иностранных дел в правительстве Колчака и получил право представлять в Париже Деникина. Его ближайшими помощниками стали бывший министр иностранных дел Извольский и русский посол в Италии М. Гире. Но оставалось два больших вопроса: хватит ли этим политическим объединениям сил там, в России, на полях сражений свергнуть большевиков (1) и какая политическая сила окончательно воцарится в России после окончания социального эксперимента (2). Русские вожди могли утверждать, что интересы России в любом случае будут защищаться со всем тщанием, но для Запада это звучало уже неубедительно.

В начавшейся в 1917 году гражданской войне Россия потеряла от семи до десяти миллионов своих граждан — в пять раз больше, чем она потеряла в Первой мировой войне{789}. Как это случилось и кто виноват — это другая большая тема. Сейчас мы укажем только на тех, кто начал мировую войну, не имея национальной цели, и тех, для кого догмы о классовой солидарности (оказавшиеся фальшивыми, растоптанными германскими социал-демократами) явили собой большую ценность, чем благополучие собственного народа. В период между ноябрем 1917 года и мартом 1918 года 900 советов заменили прежнюю политическую власть. Стоило ли отстаивание этой новой власти целого моря крови своего народа — это вопрос для хладнокровного будущего историка.

Вовсе не отсутствие лояльности выбило Россию из союза с Западом. Пролитая кровь тому порука. Основные причины краха России — изоляция от индустриального мира, крушение транспортной системы, уменьшение численности промышленных рабочих, увеличение стоимости продукции из-за роста цен на первичное сырье, прекращение конвертируемости рубля, ухудшение жизни в городах. Запад не осознал глубины той пропасти, в которую угодила. Россия Постепенно Запад начал терять и союзников внутри страны.

Слабым местом большинства антибольшевистских политических группировок, лишавшим их привлекательности в глазах Запада, было то, что после октябрьского переворота они в той или иной степени смирились с мыслью, что Россия не может далее продолжать войну. То есть, отличаясь от большевиков по своим социальным идеалам и представлениям, они практически становились неотличимыми от большевиков по главному интересовавшему западных союзников вопросу: следует ли ради союзнической верности пренебречь даже инстинктом самосохранения? И если да, то как восстановить Восточный фронт? Лидеры этих группировок приходили в союзнические посольства и возмущались коварством большевиков по вопросу о захвате власти. Однако по вопросу о войне они излагали близкие к большевистским идеи, в результате чего их ожидало, в лучшем случае, возмущенное молчание западных союзников.