Читать онлайн «Первая Мировая война». Страница 124

Русская армия не смогли отразить германского контрнаступления, паника росла, и русская армия оставила Тернополь и Станислав. 19 июля Керенский возвратился с фронта и потребовал установления полного правительственного контроля над армией. Петербургский Совет обусловил предоставление таких полномочий немедленным провозглашением республики и наделением крестьян землей. После прочтения телеграммы о том, что немцы прорвали русский фронт, председатель правительства Львов предложил свой пост более молодому и энергичному Керенскому, сохранившему при этом и пост военного министра.

В качестве реакции на попытку Терещенко и Церетели договориться с украинской Радой в июле 1917 г. из правительства вышли кадеты. Они не могли спокойно наблюдать за тем, как распадается великая страна. После ухода кадетов в России фактически прекратило существовать коалиционное правительство. Фронт исчезал на глазах; офицеров, стремившихся остановить бегство, убивали. Британское и бельгийское подразделения броневиков умоляли бегущих русских остановиться. 28 июля австрийская армия вышла на прежнюю государственную границу у Гусятина.

Третьего августа были потеряны Черновцы. И лишь фронт генерала Алексеева, к югу от припятских болот, выстоял и даже осуществил 8 августа контрнаступление, заставив австрийцев опять униженно просить помощи немцев. Ничейная земля между позициями противников была завалена горой трупов, и русская сторона попросила австрийцев о перемирии, чтобы похоронить павших. В жестокой русской реальности "революционная военная доблесть" стала наименее привлекательным понятием и Временное правительство зря искало Бонапарта. Талантливый адвокат Керенский был им менее всех, что так жестоко и убедительно показало будущее

Западные союзники, торопя и Милюкова и Керенского, поступали неразумно. Впоследствии французы сделали посла Палеолога академиком, признавая талантливость его книг, но он проиграл главную битву своей жизни, когда не сориентировался в русской ситуации весны — лета 1917 г., продолжая со слепым упорством толкать шаткое русское правительство в бой, в поражение, в пропасть. Его и Бьюкенена можно понять: Людендорф готовил решающее наступление на Западе и все средства казались им хорошими, лишь бы русские отвлекали максимум германских дивизий. И все же Запад должен был быть проницательнее, не быть жертвой первого же внутреннего импульса. Лишь спустя сорок с лишним лет Дж. Кеннан признал, что западные дипломаты и политики замкнули себя в круг военной необходимости и не смогли подняться над повседневностью, увидеть поразительное и опасное для Запада состояние его несчастливого союзника{692}.

Неудачное наступление деморализовало даже наиболее стойких. В Петрограде воцарился политический хаос. 16 июля большевики и прочие левые подняли восстание с требованием немедленно прекратить войну. Шесть тысяч моряков Кронштадта присоединились к ним, и в течение трех дней они поставили правительственную машину на дыбы. Дело на этот раз решили кадеты военных училищ, которые выступили на стороне правительства и нанесли удар по большевикам, в частности, по редакции газета "Правда". Троцкий попал под суд, а Ленин вынужден был скрываться в Разливе.

А Керенский начинает ощущать вкус великой власти. Он переезжает со своей гражданской женой в Зимний дворец, в покои императора Александра Третьего. Приспущенный или поднятый красный флаг показывал, на месте ли новый владелец царских покоев. Он путешествует в царском поезде, восседает за огромным письменным столом русских царей. А поза! Рука в перчатке прекрасной кожи за обшлагом, вторая за спиной. Именно в это время Репин делает известный портрет. И все же поза не скрыла от великого живописца печали честолюбца, далекого от мира с самим собой. Его пресловутый оптимизм превратился в безответственность, скорость его решений обернулась нежеланием погрузиться в проблему, природное красноречие пересекло грань сугубой сентиментальности. И он не видел главного: партия большевиков и после июльского разгрома функционировала. Керенский ожидал удара справа, закрывая глаза на левый фланг, где Ленин из Разлива собирал костяк партии, готовясь к решительному выступлению.

16 июля 1917 г. Керенский созвал совещание командующих фронтами в могилевской ставке. Недовольство военных возглавил тогда командующий Западным фронтом генерал Деникин: "Я слышал о том, что большевизм разрушил армию. Я отрицаю это. Большевики — это черви, которые паразитируют на ранах армии. Армию разрушили другие, те, кто провел военное законодательство, разрушительное для армии, те, кто не понимает образа жизни и условий, в которых существует армия... Власть была отменена, офицеры унижены. Офицеров, включая главнокомандующего, изгнали как слуг. Военный министр однажды заметил, что может разогнать верховное командование в течение 24 часов. Обращаясь к солдатам, военный министр сказал: "При царях вас гнали в бой кнутами и пулеметами. Командиры вели вас на бойню. Ведите Россию к правде и свету под красным знаменем свободы, но дайте нам возможность вести наши войска под старыми знаменами, освященными победами, чьи ленты целовали тысячи воинов, давая клятву верности отечеству... Это вы опустили наши славные знамена в грязь, и вы должны поднять их, если у вас есть совесть"{693}.

После фиаско июльского наступления спасти себя министры-социалисты могли лишь призвав к власти генерала Корнилова, который в своем известном приказе проклял предателей, покинувших свои позиции. Корнилов требовал восстановления смертной казни для солдат в тылу, чистки офицерского корпуса, восстановления исключительного права офицеров производить повышения и понижения, интеграции комиссаров в офицерский корпус, запрета митингов, игры в карты и большевистской литературы. Корнилов принял назначение на пост главнокомандующего со словами, что отвечает только перед своей совестью и народом в целом. Большинство офицеров пришли к недвусмысленному выводу: пока существует корень зла — советы, русская армия не поднимется.

Но когда полковник Нокс со статистическими данными в руках доказывал одному из ближайших сподвижников Керенского, что катастрофа неминуема, то услышал в ответ: "Ваш пессимизм основан на чистых цифрах, вы не принимаете во внимание удивительный русский дух"{694}.

Послы Запада рекомендовали Временному правительству быть твердым. Френсис предлагал Терещенко расправиться с Лениным и Троцким, чтобы остановить деморализацию русской армии. Вообще говоря, Френсис видел шанс в даровании генералу Корнилову диктаторских полномочий — его престиж жесткого командира из народа давал надежду на восстановление дисциплины в войсках. Но он не мог и заикнуться об этой идее претендующему на лидерство Керенскому. Посол считал также необходимым уменьшить число социалистов (тогда их было девять министров из пятнадцати) в правительстве. Но он верил в молодого российского премьера. "Ему всего 34 года, и, если хвалы не вскружат ему голову, он обещает стать удивительным человеком".

Но при этом посол осторожно добавлял, что в России нельзя предугадать утром того, что будет в полдень.

Консервативное большинство в британском кабинете категорически отказывалось произвести изменение в русской политике Лондона. Решающее выяснение отношений произошло на заседании правительства 30 июля 1917 года. Вывод из состоявшихся дебатов трудно назвать оптимистическим: "Социалисты (русские) предпочитают скорее вести классовую войну, чем национальную"{695}.

В условиях напряжения всех сил нации и трудностей страны резкая социальная переориентация России грозила катастрофой, и такую переориентацию следовало предотвратить. Основная группа английских министров увидела в курсе на освобождение России от союзнических обязательств осквернение уже принесенных жертв.

По поручению британского правительства известный производитель вооружений сэр Бэзил Захароф в июле 1917 года предложил в Швейцарии полтора миллиона фунтов стерлингов золотом военному министру Турции Энверу-паше за подписание сепаратного мира. Турецкий министр некоторое время колебался. Возможно, на него в конечном счете повлияли события в Берлине. Созванный на внеочередную сессию германский рейхстаг 19 июля проголосовал за очередные военные кредиты. Германскому правительству параллельно поручалось выработать предложения мира "по общему согласованию и обеспечивающие постоянное примирение. Насильственные территориальные приобретения не согласуются с таким миром"{696}.

Эта так называемая "Мирная резолюция" прошла 212 голосами против 126.

Послания Бетман-Гольвега германскому генеральному штабу за данный период говорят о его несогласии с сугубо силовым курсом генералов: неразумно обрывать всякую возможность достижения компромисса с Британией. Канцлер выступил против бомбардировок Лондона. "Ни одно английское правительство, если оно в такой ситуации попытается договориться с Германией, не продержится и дня".