Читать онлайн «В поисках христиан и пряностей». Страница 59

Матросы полюбопытнее рассказывали о еще более странных обычаях. Коровы бродили повсюду, включая королевский дворец, и с ними обращались с большими почестями: даже заморин уступал им дорогу. Зато многих мужчин и женщин чурались точно прокаженных. Идя по улице, брамины и наиры выкрикивали «По! По!» – «Разойдись! Разойдись!» – предостережение представителям низших каст убраться с дороги. Если человек низшей касты не успевал вдавиться в стену, вышестоящие могли «по закону и праву его пронзить, и никто не спросил бы их, почему они так поступили» [393]. Едва кто-то – пусть даже португальцы – их коснется, представители высших каст должны были очистить себя ритуальными омовениями: без особых мер предосторожности, объясняли они, им приходилось бы проводить в купальне целый день.

Низшим кастам не дозволялось даже приближаться к городу: они жили в полях и питались сушеными мышами и рыбой, а если они касались вышестоящих, и сами они, и их родня становились законной добычей для любого желающего. Неудивительно, что многие из них принимали ислам. Но одна из самых низших каст – колдуны и изгоняющие духов – брала свое, когда заболевал заморин. Разбив шатер у ворот его дворца, колдуны раскрашивали свои тела самыми яркими красками, надевали венки из цветов и трав и зажигали большой костер. Под какофонию труб, литавр и цимбал они выскакивали из шатра, вопя и гримасничая, выдыхая огненные шары, и прыгали через костер. Через два-три дня они рисовали круги на земле и кружились в них, пока в них не входил демон, который раскрывал, как исцелить царский недуг. Заморин неизменно поступал, как ему было велено.

Еще более странными – даже для европейцев, воспитанных на историях об умерщвлении плоти святыми, – были религиозные ритуалы индусов. Как выяснилось, некоторые индусы в исступлении являлись к жрецам, уже изготовившись к самопожертвованию:

«У этих на шее имеется широкий ошейник из литого железа, передняя часть которого округлая, а задняя изнутри исключительно острая. Закрепленная на передней его части цепь свисает на грудь. В нее жертва просовывает ноги и садится, подтянув ноги вверх и нагнув шею. Потом, когда говорящий произносит определенные слова, они внезапно распрямляют ноги и, вытягивая одновременно шею, сами себе отрезают голову, с криком прощаясь с жизнью, которую жертвуют своим идолам. Таких людей считают святыми» [394].

Излюбленным временем ритуального самоубийства являлись большие религиозные праздники. На протяжении одного дня в году по улицам возили на повозке, запряженной слонами, статую идола. Повозку повсюду сопровождали увешанные драгоценностями девушки, которые распевали гимны. Один европейский очевидец сообщал, что многочисленные индусы, «охваченные исступлением своей веры, бросались под колеса, чтобы их задавило насмерть, каковая смерть, говорят они, весьма угодна их богам. Другие, проткнув себя с обоих боков и пропустив через свое тело веревку, подвешивают себя к колеснице наподобие украшений и так, полумертвые, сопровождают своего идола. Этот вид жертвоприношения они считают наилучшим и самым подобающим из всех».

Но для чужеземных глаз – в равной мере для христиан и мусульман – наиболее чуждой казалась церемония сутти. По закону первую жену требовалось непременно сжечь, а прочие жены, сообщал один путешественник, вступали в брак «при письменном соглашении, что своей смертью они придадут блеска погребальной церемонии мужа, и это считается большой для них честью… Когда погребальный костер поджигают, жена в богатом облачении радостно обходит его кругом с песнями и в сопровождении большого числа народу, под звуки труб, флейт и пения… и прыгает в костер. Если какая выказывает страх (ибо зачастую выходит так, что они цепенеют от ужаса при виде мук тех, кто уже страдает в огне), ее кидают в костер зрители, желает она того или нет» [395]. Выходцев с Запада такое зрелище завораживало и отталкивало. «Удивительно, – заметил один очевидец, – как много масла содержит тело женщины, ибо, сжигаемое как топливо, оно способно поглотить тела пяти или шести мужчин» [396].

Пройдя ускоренный курс погружения в индийскую культуру, матросы направлялись на шумные рыночные площади и базары позади гавани. И там пытались продать немногие свои пожитки – латунный или медный браслет, новую или даже старую рубаху, которую снимали с себя. И они тоже обнаружили, что были чрезмерно оптимистичны в своих представлениях о стоимости португальских товаров на Востоке: то, что в Португалии считалось великолепным платьем, здесь удавалось сбыть за десятую долю того, что можно было выручить дома. Но вдали от дома приходилось соглашаться на ту цену, которую им давали: горсть гвоздики, связку палочек корицы, возможно, один-два сапфира, рубина или граната, – лишь бы привезти домой сувениры. На ночь купцы закрывали свои лавки решетками, на которые вешали тяжелые замки, чиновники заморина опускали поперек базарных улиц барьеры, и матросам приходилось возвращаться на корабли.

Пока команды осваивались в городе, горожане приплывали на лодочках и карабкались на борт кораблей, предлагая кокосовые орехи, кур и рыбу в обмен на хлеб, сухари или монеты. Многие привозили с собой детей посмотреть на диковинные суда. Многие были явно голодны, и да Гама приказал своим людям кормить их – не столько в приступе щедрости, сколько «ради установления мира и дружбы и чтобы подвигнуть их говорить о нас не дурно, а хорошо» [397]. Пиар-кампания проходила настолько успешно, что зачастую гости уплывали лишь за полночь, и командор несколько воспрянул духом. Он решил оставить в Каликуте собственного фактора, клерка и небольшой штат при складе, чтобы обойти купцов и продавать товары напрямую местным жителям. Он надеялся, что при содействии дружелюбных местных христиан португальцы все-таки смогут закрепиться в Индии.

К тому времени, когда в городе побывал каждый матрос, август перевалил за середину, и да Гама подумывал, что пора возвращаться домой. Перед тем как отдать приказ об отплытии, он отправил своего клерка Диегу Диаша сообщить заморину, что флот собирается отбыть, и спросить про обещанных послов. Диаш также должен был преподнести последний подарок – сундук, полный янтаря, кораллов, шарфов, шелков и других красивых вещей, а взамен попросить большое количество корицы и гвоздики, а также образчики других пряностей. В случае необходимости он должен сказать, что оплатит товары остающийся в Каликуте фактор, когда у него будут на то средства. Просьба была рискованной, и на выполнение ее не приходилось надеяться, но да Гама прекрасно сознавал, что Христофор Колумб вернулся без ясных доказательств того, что достиг Индий, и не стремился повторять его ошибку.

Диаша заставили дожидаться четыре дня. Когда его наконец допустили во двор аудиенций, заморин наградил его испепеляющим взглядом и слушал нетерпеливо. От даров он отмахнулся, а когда Диаш закончил, предостерег его, что перед отплытием португальцам придется заплатить положенный таможенный сбор за отъезд.

Португалец откланялся со словами, что передаст сообщение, но до флота так и не добрался. За ним следили с того момента, как он покинул дворец, и когда он остановился заглянуть на португальский склад, туда ворвался вооруженный отряд и перекрыл все выходы. В то же время по всему городу был оглашен запрет любой лодке под страхом смерти приближаться к кораблям чужеземцев.

Диаш, фактор, клерк и их помощники оказались узниками на складе. С корабля с ними сошел один африканский мальчик, который должен был им прислуживать, и они велели ему пробраться как-нибудь к флоту и объяснить, в какую беду они попали. Мальчишка убежал в рыбацкую деревню и заплатил одному рыбаку, чтобы тот отвез его на своей лодке. Под покровом темноты рыбак на веслах добрался до кораблей, переправил своего пассажира на борт и спешно погреб обратно.

Услышав, что произошло, португальцы пришли в еще большее недоумение.

«Известие нас опечалило, – записал Хронист, – не только потому, что мы видели своих людей в руках наших врагов, но и потому, что это препятствовало нашему отплытию. Еще мы почитали себя оскорбленными, раз христианский король, которому мы дали то, что при нас было, обошелся с нами так скверно. Вопреки видимости мы его не винили, ибо знали, что здешние мавры, которые были купцами из Мекки и других мест и узнали в нас христиан, на дух нас не терпели» [398]. Португальцы никак не могли уразуметь, почему заморин не разделяет их радости великого исторического момента – того, что его единоверцы-христиане приплыли на Восток.

Вскоре их просветил нежданный гость. Купец из Туниса Монсаид часто навещал флот, не в последнюю очередь потому, что да Гама платил ему за привозимые с суши сведения. С его помощью у португальцев сложилась более-менее внятная версия случившегося.