Читать онлайн «Огнем и мечом. Россия между «польским орлом» и «шведским львом». 1512-1634 гг.». Страница 43

Таким образом, оставались лишь бывшие опричники. Этот вариант казался Борису удачным. Он сам вышел из их среды и прекрасно понимал, что выдвиженцев Грозного ненавидят все прочие слои боярства. В последние недели Годунов приблизил к трону Петра Басманова, сделав его основным советником наследника Федора. Царь надеялся, что этот опричный выскочка будет до последнего биться с врагами династии. Ведь при любом другом правителе он в лучшем случае лишится власти. Одного не предусмотрел Борис — того, что в борьбе за престол самозванец тоже может сделать ставку на опричников. Впрочем, первые дни правления Федора Годунова прошли гладко. Еще при жизни Борис назначил сына соправителем и обдумал процедуру его восшествия на трон. Сразу после смерти царя патриарх Иов начал действовать по этому плану. Он сообщил москвичам, что Борис, умирая, завещал престол сыну. Затем Освященный собор благословил наследника, а члены Думы, дворяне, дети боярские, приказные чины и выборные от посада принесли присягу на верность Федору Борисовичу.

Но уже в тексте клятвы внимательный человек мог разглядеть все признаки надвигающегося краха. Принимая присягу, подданные обязались «к вору, который называется князем Дмитрием Углиц-ким, не приставать и с ним и его советниками ни с кем ни ссылатися ни на какое лихо и не изменити и не отъехати…»{88}. Откуда появился этот беспомощный лепет, в общем-то понятно… Совсем недавно «царевич» поймал трех чудовских монахов, посланных Годуновым разоблачить расстригу, а если повезет — организовать его убийство. Вместо того чтобы казнить шпионов, Лжедмитрий перевербовал их. По приказу самозванца монахи отправили из Путивля письмо царю Борису и патриарху Иову, в котором сообщали, что «Дмитрий есть настоящий наследник и московский князь и поэтому Борис пусть перестанет восставать против правды и справедливости»{89}.

Их грамота пришла в Москву сразу после известий о появлении в Путивле Лжерасстриги, и власти на какое-то время растерялись. По иронии судьбы именно в этот день дьяки составляли текст присяги. После проклятий, которыми они несколько месяцев осыпали «расстригу, еретика и безбожника Гришку Отрепьева», слова о «князе Дмитрии Углицком» прозвучали как официальное признание его прав на российский престол. Еще одну ошибку правительство совершило, когда положилось на симпатии москвичей, в прежние времена поддержавших Годунова. Царь Борис отправил в действующую армию всех, кто был предан династии: стольников, жильцов (дворцовую охрану), царских конюхов, псарей. И в нужный момент в Москве не оказалось воинской силы, способной удержать ситуацию под контролем. Если бы самые первые волнения удалось погасить без губительных для режима уступок, все могло еще кончиться хорошо.

Следуя традиции, вступивший на трон Федор объявил подданным об амнистии. Однако, вопреки обычаям, он простил не всех преступников. Поскольку Смута была в разгаре, царская милость обошла политических противников Годуновых. Столичному люду не понравилось нарушение традиций. У стен Кремля стали собираться толпы, выкрикивающие имена знатных бояр, бывших в немилости при Борисе. Властям пришлось уступить. Они вернули Вельского, отбывавшего ссылку в деревне, сняли опалу с удельного князя Воротынского, простили многих других знатных врагов династии. С этого момента правительство попало в положение непрерывного цугцванга[48], когда каждое его действие было вынужденным и, при всей кажущейся логичности, лишь ухудшало ситуацию.

Для того чтобы прекратить в Москве беспорядки, из армии срочно отозвали лидеров Думы. Вернувшись в столицу, Мстиславский и братья Шуйские стали горячо агитировать за юного Годунова, невзирая на собственные разногласия с его родней и правительством. Когда толпа в очередной раз заполнила площадь перед Кремлевским дворцом, на крыльцо вышел князь Василий Шуйский. Он убеждал народ, что требуемые перемены приведут лишь к распаду царства и ниспровержению православия. Боярин дал самые страшные клятвы, что царевича Дмитрия давно уже нет на свете, что он — Шуйский — своими руками положил младенца в гроб в Угличе, а засевший в Путивле «вор» — беглый монах, еретик и расстрига Гришка Отрепьев, подученный дьяволом и посланный в наказание за грехи…

Волнения в столице начали затухать. Бояре усилили заставы на дорогах и приказали стражникам: вешать гонцов «вора» без промедления. Царь Федор в свою очередь раздал огромные суммы на помин души умершего Бориса. Щедрая милостыня помогла успокоить народ. Однако агитаторы самозванца продолжали проникать в город. Их «прелестные» листы расходились по улицам, площадям и кварталам, вызывая новые волнения среди москвичей. А между тем под Кромы прибыли воеводы, призванные заменить отозванных в Москву вождей Думы. Новым главнокомандующим стал Михаил Петрович Катырев-Ростовский, его помощником — боярин Петр Федорович Басманов. Князь Катырев не блистал талантами, он получил пост по местническим соображениям. Басманов — благодаря той роли, которую сыграл в обороне Новгорода-Северского. Сразу после снятия блокады города царь пожаловал воеводе боярский чин, земли, две тысячи рублей и множество подарков. Именно Басманову Борис планировал поручить борьбу с мятежниками. На него же в первую очередь рассчитывал и юный Федор.

Однако у главы сыскного ведомства Семена Годунова были свои планы. Он покровительствовал другому опричному выдвиженцу, князю Андрею Телятевскому, который ранее выполнял при Федоре Мстиславском ту же роль «ока государева», что отводилась теперь Басманову. Сразу после отъезда Катырева в армию Семен Годунов провел через Разрядный приказ назначение Телятевского главным воеводой сторожевого полка, что давало тому большие местнические преимущества перед Басмановым. Вмешательство главы сыска вызвало неразбериху в полках. Получилось так, что вновь назначенный командующий привез под Кромы утвержденную царем роспись, а через три дня в лагерь прибыл гонец с новым Разрядом, не согласованным ни с Катыревым, ни с Басмановым. Если бы рукой Семена Годунова водил сам Лжедмитрий, он не смог бы придумать ничего лучшего. Прибывшая с гонцом роспись не только поставила под сомнение полномочия Катырева, но и перессорила именно тех воевод, на которых юный царь мог опереться в борьбе с мятежниками.

Руководство армии погрузилось в омут безобразной местнической склоки. Воевода полка левой руки Сабуров отказался подчиниться новому Разряду и отослал Катыреву полковые списки «для того, не хотечи быти менши князя Ондрея Телятевского»{90}. Его тут же поддержал Петр Басманов, заявивший, что Семен Годунов «выдал его в “холопи” своему зятю Андрею Телятевскому, но он, Басманов, предпочитает смерть такому позору»{91}. У князя Телятевского тоже нашлись «местнические» союзники: второй воевода полка правой руки Кашин-Оболенский «бил челом на Петра Басманова в отечестве, и на съезд не ездил, и списков не взял»{92}. А в полках тем временем зрел заговор в пользу самозванца…

Душою интриги стали братья Голицыны. Свое происхождение они вели от великих князей Литовских. Глава заговора, князь Василий Голицын, считал себя знатнее руководившего Думой Мстиславского, потомка младшей ветви литовской династии. Однако местническое положение рода к концу XVI века не соответствовало его высоким амбициям. Попытки Голицыных тягаться с Трубецкими и Шуйскими неизменно заканчивались неудачей. Неудивительно, что в критический момент это «обиженное местами семейство» первым из бояр оставило лагерь Годуновых. Большую помощь Голицыным оказали Прокопий Ляпунов и его многочисленная родня. Братьев Ляпуновых всегда отличали смелость, решительность, неукротимый нрав и неизменная склонность к авантюрам. Их отношения с Годуновыми были далеки от идиллии. Сразу после смерти Грозного Ляпуновы участвовали в организации московских беспорядков, едва не закончившихся смертью Бориса. А за год до войны с самозванцем царь велел выпороть Захара Ляпунова кнутом за посылку на Дон заповедных товаров.

Связь с лагерем самозванца заговорщики поддерживали через Артемия Измайлова, друга и родственника Прокопия Ляпунова. Измайлов был захвачен казаками Лжедмитрия во время восстания в одном из южных городов. За считаные дни самозванец превратил Артемия из пленника в дворецкого, думного дворянина, своего ближайшего советника. И было за что! Измайлов в кратчайшие сроки навел мосты между лагерем самозванца и теми силами в царской армии, которые согласились подумать над заманчивыми предложениями «царевича». По сообщениям Петра Арсудия[49], заговорщики согласились помочь «истинному Дмитрию» получить престол, но потребовали от него гарантий сохранения православной веры. Кроме этого, «Дмитрий» обещал не жаловать высшие чины чужеземцам и не назначать их в Думу. Зато он мог принимать иностранцев на службу ко двору, им позволялось заводить собственность в России (в том числе приобретать землю). Поступившие на службу к государю иноверцы получали право построить на русской земле костелы. Во всем остальном традиции оставались нерушимы. Самодержавие сохранялось в полном объеме: «сын» должен был получить те же права, что имелись у его «отца», Ивана IV.