Читать онлайн «Огнем и мечом. Россия между «польским орлом» и «шведским львом». 1512-1634 гг.». Страница 28

Баторий не стал критиковать лицемерные рассуждения царя об отсутствии причин для вражды между католиками и православными. Не вспомнил король ни о казнях в Полоцке монахов-доминиканцев, ни о сожженном в этом городе костеле. Ведь смиренные слова Ивана — «…которые в нашей земле держать латинскую веру, и мы их силой от латинской веры не отводим и держим их в своем жаловании з своими людми ровно, хто какой чести достоин, по их отечеству и службе, а веру держать, какову захотят» — были в первую очередь его, королевской, заслугой! Это он, Стефан Баторий, силой оружия смирил гордого «московита» и заставил согнуть шею перед католическим Римом. А потому любое сомнение в искренности слов царского послания било в первую очередь по авторитету самого польского короля. На что, собственно, и рассчитывал Грозный.

Естественно, такой опытный человек, как Поссевино, не мог положиться только на одно мнение, пусть и августейшее. Будучи в Вильно, он беседовал и с русскими перебежчиками, чтобы не ошибиться в толковании нюансов царского письма. Ведь носители языка лучше профессиональных переводчиков понимают скрытые от иностранцев смыслы фраз и возможности их двойного толкования. С кем конкретно и когда говорил Антонио Поссевино, доподлинно неизвестно, но из Вильно папский посол отбыл в твердой уверенности: в письме к Баторию царь официально признал, что Россия со времен Флорентийского собора объединена с католической церковью одной религией. Что с недавних пор царь разрешает и впредь будет разрешать католикам в Московии свободно совершать богослужения по их обрядам.

Непонятно, консультировал легата в этих вопросах кто-то вроде Давида Вельского или сработал общий враждебный настрой московских эмигрантов к их польским хозяевам, но никто не указал Антонио Поссевино на тот хорошо известный факт, что подобные вопросы в России решаются на Священном соборе, а не в частной переписке, пусть даже и царской. Такая позиция вчерашних перебежчиков легко объяснима. Русские князья, привыкшие у себя на родине к суровому служению на благо страны, быстро уставали от «панской вольницы» Речи Посполитой и очень скоро начинали тосковать по родине. Что говорить о других, если даже злейший враг Грозного Курбский, много раз водивший в Россию королевские полки, презрительно писал о поляках: «…пьяные они очень храбры: берут и Москву, и Константинополь, и если бы даже на небо забился турок, то и оттуда готовы его снять. А когда лягут на постели между толстыми перинами, то едва к полудню проспятся, встанут чуть живы, с головной болью. Вельможи и княжата так робки и истомлены своими женами, что, послышав варварское нахождение, забьются в претвердые города и, вооружившись, надев доспехи, сядут за стол, за кубки и болтают с своими пьяными бабами, из ворот же городских ни на шаг. А если выступят в поход, то идут издалека за врагом и, походивши дня два или три, возвращаются домой и, что бедные жители успели спасти от татар в лесах, какое-нибудь имение или скот, все поедят и последнее разграбят»{50}.

Так что в Вильно Поссевино получил именно ту информацию, которую хотел внушить ему царь… Папский посол легко поверил тому, что страстно желал услышать: Россия наконец-то официально признала решения Флорентийского собора и готова широко раскрыть двери перед католическими миссионерами. Ну а поляки? Почему никто из них не указал Поссевино на явную ошибку? Неужели ясновельможные паны не догадывались, что высокопоставленного римского чиновника[33] так элементарно дурят? Догадывались, конечно. Но большинство из них успело привыкнуть к веротерпимости, укоренившейся за последние годы в Речи Посполитой. Как разумные люди, они понимали, что свобода веры держится там во многом из-за «пограничного» положения страны. И если власть папы распространится на Россию, польская церковь сразу «завинтит гайки».

К тому же вопрос не имел для панов практического смысла. В то время, когда Поссевино выезжал из Вильно, поход на Псков еще только планировался. Поляки не сомневались, что их ждет легкая победа, а потому смотрели сквозь пальцы на чудачества папского легата. Его глупая вера во внезапное «обращение» московского царя не имела, с их точки зрения, никакого значения. Она могла стать важной только в том случае, если Польша проиграет военную кампанию. Но в подобный исход никто из панов не верил. О том, что королевская армия идет в хорошо организованную ловушку, знал только Иван IV. Знал и заранее готовил дипломатическую базу для того, чтобы вывести Польшу из Ливонской войны, уступив Баторию только необходимый минимум.

Итак, покинув гостеприимный Вильно, Антонио Поссевино двинулся в загадочную Московию. Иван IV заблаговременно принял меры, чтобы личные наблюдения от самой границы подтверждали надежды и мечты папского посланника. Так, в частности, смоленский архиепископ Сильвестр получил от царя указ допустить Поссевино на богослужение в кафедральном соборе. «И ты бы в те поры, — писал Сильвестру царь, — в Пречистой Богородице сам служил со всеми соборы нарядно»{51}.

18 августа 1581 года папский легат прибыл в Старицу, а уже через два дня встретился с Иваном IV. Поссевино преподнес ему в качестве дара от Григория XIII частицу креста, на котором был распят Иисус Христос, и вручил свод установлений Флорентийского собора на греческом языке. К своду прилагалась грамота, в которой папа писал русскому царю: «Посылаю твоему величеству книгу о Флорентийском соборе печатную; прошу, чтобы ты ее сам читал и своим докторам приказал читать: великую от того божию милость и мудрость, и разум получишь. А я от тебя только одного хочу, чтобы святая и апостольская церковь с тобою в одной вере была, а все прочее твоему величеству от нас и от всех христианских государей будет готово»{52}.

На официальной аудиенции русский царь лишь горячо поблагодарил посла за мудрые речи и щедрые дары. Затем, как писал иезуит, всех пригласили к столу. И уже там, на пиру в честь высокого гостя, Иван Грозный «…произнес очень важную речь о союзе и дружбе своих предков с папой Римским и заявил, что папа является главным пастырем христианского мира, наместником Христа и поэтому его подданные хотели бы подчиниться его власти и вере»{53}. Усыпленный ласковым приемом царя, посол не обратил внимания, что эти речи Грозный произносит не в думной палате, а за пиршественным столом, где, по московским обычаям, допустимыми считались шутки и розыгрыши. К тому же Поссевино не владел русским языком и не мог уловить понятных прочим гостям смысловых оттенков речи. Окружающим итальянца боярам было ясно, что царь просто разыгрывает гостя, и потому они спокойно слушали ни к чему не обязывающие любезные речи Грозного об унии.

А папский легат сравнивал отношение «московитов» к своей особе с известиями о том, что совсем недавно Грозный разгромил в Москве лютеранские храмы «немецкой» слободы, и душа его наполнялась радостными надеждами. Не стоит к тому же забывать, что Поссевино на пиру потчевали «от души», причем не только яствами, но и «питием». Вероятно, это «гостеприимство» тоже сыграло свою роль в посольском самообмане.

После пира легат прожил в Старице целый месяц и за это время не раз старался возобновить разговор о воссоединении церквей. Но Грозный избрал весьма оригинальный способ «заморозить» вопрос об унии. По свидетельству самого папского посла, русский царь «запрещал переводчикам даже переводить все то, что имеет отношение к религии»{54}. Опытный иезуит намек понял правильно: Иван IV полагает, что сделал достаточно много предварительных уступок, и теперь он не продвинется ни на шаг в интересующем Рим вопросе, пока легат ни обеспечит ему выгодный мир или хотя бы перемирие с Польшей.

На переговорах в Киверовой Горе Поссевино старался как мог. Короля Стефана и его послов он убеждал, что, немного уступив Грозному, поляки выполнят великую миссию — добьются воссоединения Восточной и Западной церквей. После очередной беседы с Поссевино гетман Ян Замойский отметил в своих записях, что папский посол «…готов присягнуть, что великий князь[34] к нему расположен и в угоду ему примет латинскую веру, и я уверен, что эти переговоры кончатся тем, что князь ударит его костылем и прогонит прочь»{55}. Однако мнение мнением, а после псковской неудачи позицию Рима поляки игнорировать не могли.

14 февраля 1582 года, через месяц после подписания Ям-Запольского перемирия, Антонио Поссевино прибыл в Москву для переговоров об унии. Он был полон радужных надежд. Однако посол не смог добиться от Ивана IV разговора наедине. Царь согласился лишь на официальные прения о вере — в присутствии Боярской думы и «двора». 21 февраля в Кремле прошел первый диспут. Помимо бояр и служилых князей Иван IV оставил в палате только «сверстных» дворян, а стольникам и всем, кто рангом ниже их, повелел удалиться. Затем Грозный попросил посла изложить свои религиозные взгляды, предупредив в то же время, что сам он (хоть и царь) духовного сана не имеет, а потому так же свободно говорить о вере не дерзнет. Подобная скромность в речах Грозного была ловким дипломатическим ходом. Вынуждая католика полностью раскрыть карты, Иван IV оставлял свободу рук и себе — он ведь предупредил, что не будет отвечать за всю Русскую церковь, — и православным иерархам, которые могли без спешки подготовить ответ к следующей встрече с папским легатом.