Читать онлайн «Логическая история цивилизации на Земле. Дополнительные доказательства моей теории (Часть 2)». Страница 92

Даже дикий плотоядный зверь не станет в сытом виде убивать травоядного животного, он его даже видя, не замечает. Мало того, наевшись, дикий зверь никогда не будет охранять свою оставшуюся еду от других более мелких поедателей, он как бы говорит: я сыт, берите, ешьте. Еврейский же характер устроен примерно так, как у собаки на сене: сам не ем и тебе не дам. Когда мне было около семи лет и единственным средством пропитания у меня было 300 граммов хлеба на день, повторяю — единственного, в нашем сибирском бараке жило довольно много еврейских семей из блокадного Ленинграда, уже «эвакуированных» как мы их всех называли. Так вот, «эвакуированные» по тем временам просто объедались, ибо они по своим продуктовым карточкам, как «пострадавшие», получали полный комплект продуктов: масло, мясо, крупы, муку, сахар и так далее. Мы же, «непострадавшие» кроме 300 граммов хлеба не получали ничего и «продуктовые» (кроме «хлебных») карточки просто выбрасывали на помойку. Как правило, еврейские дети выходили в общий стометровый проходной коридор барака с какими — то кусками в руках и, поглядывая на нас с не по — детски хитрыми глазками, смаковали невиданные нами лакомства, а мы облизывались. Ни разу примерно за год ни дети, ни взрослые не угостили нас, едва ходивших от голода. Это я о сострадании. Торговое племя не может сострадать, иначе у него не будет получаться прибыльная торговля.

Моя русская учительница в первом классе была одновременно дочерью секретаря какого — то райкома партии и поэтому на переменках доставала из портфеля бутерброд с маслом колбасой, о каковых я даже тогда не знал, что они существует в природе. Однажды, закусывая, она взглянула на меня, когда я от слабости сидел в классе и не бегал как остальные дети по коридору. С тех пор она каждый день подзывала меня к себе и как бы тайно от всех угощала меня. Это я — в продолжение темы об укрывательстве евреев славянами в оккупации от эсэсовцев. Но не только об этом.

Разница между евреями и всеми остальными нациями та, что еврей никогда просто так, без всякой отдачи хотя бы в будущем, не сделает подаяния в чистом его виде, просто из жалости, как это бесконечно, с зари веков и по наши дни, делают все остальные нации. Еврей может только заплатить, иногда даже щедро, но большей частью чрезвычайно экономно, за какой — нибудь труд. В результате любому нищему, если уж он настойчив и непреодолим (безмолвных евреи вообще не замечают) будет предложено сделать им какую — нибудь услугу самого унизительного свойства, в зависимости от статуса нищего, они этот статус всегда с единого взгляда определяют. И просимая услуга будет всегда на один разряд ниже, чем нищий сделал бы, не оскорбляясь. Потом ему будет заплачено, но это все равно будет не подаяние, а оплата, даже несоразмерно низкая. И я потому на этом несколько подробнее остановился, что такой подход нехарактерен даже животным, как я сказал выше, поэтому он не мог возникнуть ни у кого другого народа, кроме торгового племени. Прибыльно торговать невозможно при наличии в душе жалости.

Евреи не могут жить своими семьями и кагалом в целом среди аборигенов незаметно, иначе у них тоже не получится торговли, так как они должны жить рассеянно среди нас, чтоб не сильно конкурировать друг с другом. Поэтому они всегда в нашем виду, и мы их знаем как облупленных. В результате бытовой антисемитизм становится антисемитизмом социума аборигенов. Притом именно они научили нас не только писать, но и говорить. И мы, естественно, начали говорить не только на еврейском базаре, но и между собой. И определенное мнение о евреях немедленно стало всеобщим, и отношение к ним — тоже. Так какого же тогда черта возводить здание антисемитизма с применением заумных понятий и построений, словно это теория относительности, квантовая механика или «черная дыра» в туманности Андромеды?

Отсюда следует, что не мы создали антисемитизм, чтоб ни с того — ни с сего, насолить евреям. Именно за их глаза навыкате и своеобразный нос. А именно евреи вынудили нас к нему, притом не глазами и носом, а определенными действиями. Примерно так же как у нас возникают фобии к некоторым вещам и явлениям, например, к вше, змее и наводнению — землетрясению. И не только у нас, но и, например, у не смачиваемых водой веществ, таких как кусок масла.

Для наглядности можете себя на секундочку представить карманным вором. Тогда вам будет легче сгенерировать в себе всю гамму чувств, которую вы испытываете, пробираясь своей рукой в чужой карман. А потом еще большую гамму чувств и переживаний, когда вашу руку там ловят. Но я, кажется, перешел к бытовому сионизму раньше, чем написал заголовок.

Бытовой сионизм

Итак, вашу руку поймал хозяин кармана. Неужели вы испытаете к нему прилив любви? Дураку понятно, что вы хозяина кармана не любите еще до того как полезли к нему в карман. Иначе бы вы вообще к нему не полезли. А к индивиду, уже поймавшему вашу руку в собственном кармане, вы испытаете бешеную ненависть. Или еще больший прилив любви? Поэтому бытовой сионизм надо разделить на две части. До того, как вы полезли в карман, и после того, как вам хозяйский кулак сжал пальчики.

Вторая часть бытового сионизма имеет свое оправдание: и сжатые пальчики больно, и окружающего народа стыдно, и на себя обидно, что фокус не удался. И ваши детки будут голодать даже больше, чем если бы вы не полезли в карман, так как вас ведь в тюрьму посадят, а раньше вы хоть что — то домой приносили. Поэтому эта часть бытового сионизма может возникнуть в точности так, как описывалось Еврейской энциклопедией выше. Этот вторичный сионизм действительно может быть производным от антисемитизма. Ибо кому же понравится, что к нему в автобусной давке лазят в карман? Антисемитизм неизбежен. Притом все же в мире знают, что есть карманные воры.

А вот первая часть семитизма зависит только от вас самих, если вы, конечно, согласитесь представить себя в мыслях вором с наперед заданной целью залезть в чужой карман. Ведь ни одному человеку на Земле не придет в голову весь битком набитый автобус или трамвай принимать за воров и испытывать ко всей этой двухсотенной толпе приступ антисемитизма. Отсюда вывод, что следствие не может быть раньше вызвавшей его причины. А причина — ваши мысли залезть в чужой карман. То есть, сперва нелюбовь — семитизм к владельцам карманов, а уж потом — встречный антисемитизм. Так что выводить семитизм из антисемитизма — глупость.

Как только племя, еще у себя дома, на бесплодном плато, еще не спускаясь с него в прибрежные народы, задумало прибыльную торговлю, так оно проявило семитизм, сиречь — сионизм. А когда племя спустилось и начало торговать и заодно обманывать, увеличивая свои прибыли до невообразимых высот, мысли переросли в действие, которое иначе никак нельзя назвать, как только что использованными словами. Но не сразу даже против семитизма возник антисемитизм, прибрежным племенам надо было еще кое в чем разобраться, проанализировать, так сказать. Так что некоторое отставание антисемитизма от семитизма неизбежно. И уж телегу ставить впереди лошади, как поставлен антисемитизм перед семитизмом, это, знаете ли, совсем бессовестно.

Племен на Земле — многие тысячи, но никакого антисемитизма у них на пустом месте не возникало, и возникнуть не могло по причине, что они не подозревали о торговом племени. И как только торговое племя появлялось на горизонте (самар), а потом, приблизившись вплотную, начинало торговать, вместо антисемитизма у этих племен зарождалась любовь к евреям. Ибо они бесконечно много знали, отвечали на любой вопрос словно они боги, к тому же привносили в жизнь племен такое разнообразие потребительского спроса, что не только ненавидеть их, но даже быть индифферентными к ним было просто невозможно. И только спустя время племена начинали кумекать, что тут к чему. И мало — помалу любовь выветривалась и замещалась нелюбовью (антисемитизмом), примерно как в окислительно — восстановительных реакциях «сильный» металл вытесняет более «слабый» металл.

Еврейский менталитет и еврейская организация

Дураку понятно, что с все возрастающей неприязнью надо что — то делать, особенно в семье. А ведь семья и образовывалась. Два ранее незнакомых человека — племени, как мужчина и женщина встретились на дискотеке — базаре, и у них образовывалась любовь. Только одна сторона любила искренне, а вторая понарошку, примерно как бедный жених «любит» богатую невесту. Ну и, сами понимаете, они вступают в брак, начинают спать в одном вигваме и получаются дети, которые дороги обеим, несмотря на имитацию любви одной стороной. Они их связывают, а холодность обманной любви отталкивает. Два перемешавшихся племени, искреннее и обманное, точно так же, как дети, связывает торговля. И обманутая невеста уже не может вытолкать за занавеску вигвама своего мужа — обманщика. А муж — обманщик, в свою очередь, привык к жениному богатству и уже не может без него обходиться, а предусмотрительная жена все еще не переписала на мужа все свои акции. Она вообще не переписала на него ни одной. И теперь вряд ли перепишет.